ТЕКУЩИЙ ВЫПУСК 249 Сентябрь 2017
Михаил Блехман Объявление Олег Гончаренко Багряні громи сіверського волхва-народовольця Олег Гончаренко Премія імені Гомера Игорь Говорин, Егор Парларин «По ту сторону Мыльного Пузыря» Юрiй Кiрпiчов Далекі хмари Донецька Вениамин Кисилевский Суд  идет Сергій Квітницький Леонід Горлач презентував у Чернігові свою нову книжку Марсель САЛІМОВ Вірогідні пригоди письменника-сатирика Никита Николаенко Неретинский котенок Наталія Зайдлер Гармонія особистості і Всесвіту в поезії Павліни Туменко Любов Сердунич Поезії Василь Слапчук Образ досконалої людини
1. Михаил Блехман Объявление
Михаил Блехман
Объявление
Перевод
Не спалось, но – собственно, почему «но»? - и  сочинялось . Рассказ  скользил, словно поезд по рельсам,  приближаясь к конечной станции, лишь время  от  времени спотыкаясь на стыках.
Моему главному герою, как и мне, не спалось.  Жены  у него не было  сколько он себя помнил, иначе  жена сказала бы:
«Да что ж тебе не спится в такую рань!»
Вот что значит перевод. Предыдущая авторская  фраза, к примеру, звучит  почти как «насколько он  помнил». Поэтому именами и фамилиями  злоупотреблять не нужно. С ними – сплошные  неприятности: то ударение  перепутается, то место  изящного дифтонга займёт заурядный и фактически  безгласный звук. Обойдусь без имён и фамилий.  Хорошо? Возражений не слышу,  поэтому продолжаю. 
Обойдясь, я поставил, наконец, точку. Жестом,  напоминающим неловкие  объятия, поезд закрыл двери,  я потянулся и обессиленно посмотрел в окно.
      Рассвет забрезжил, словно новый рассказ в конце  старого туннеля Значит,  только что законченный, с  иголочки, рассказ, опустошивший меня и оставивший  совершенно без эмоций, становился привычно старым.  Впрочем, привыкнуть к  этому не так-то просто, да и  зачем? Привычка ведь – вторая натура, к чему мне  две?
      Как всегда, забыв дома блокнот и ручку, я прошёлся,  стараясь ничего не  забыть, до метро пешком – терпеть  не могу автобусы, в них то жарко, то холодно,  а просто  хорошо – никогда не бывает. 
Вот вы говорите – мне отчётливо слышно, - что я  брюзжу – но почему же  себя самих вы хвалите за  объективность, а меня обвиняете в том, чем я никогда  не страдал и в чём никогда не был замечен ? Вы, правда,  заметили – но  признайтесь в собственной неправоте:  какой из меня брюзга?
Ждать пришлось – впрочем, совсем даже не  пришлось, ведь всё равно  нужно было собраться с  эмоциями, чтобы потом не забыть придумываемое, -  ждать довелось долго – не хотелось ехать в старом  поезде, а новых – ожидаемо и  потому неожиданно  красивых – по-прежнему было намного меньше, чем  отслуживших.  Любой старый поезд несравнимо старше  самого старого моего  рассказа. Зато новый рассказ, в  котором ещё не поставлена не то что последняя  точка, а  и первый вопросительный знак, новее самого нового  поезда. Вы не  замечали?
Старые поезда –  заурядно-тусклые  - разделены  на такие же бесцветные  вагоны. А новые почти  остролицые, сверкают  новизной и разноцветными  огоньками вокруг дверей.  Вагон у них – один, длинный,  на весь поезд, без не  столько помогающих, сколько  мешающих перегородок. Вот парадокс: я люблю  перегородки, а особенно стены, но в новых поездах ещё  сильнее люблю их –  перегородок – отсутствие.
Народу в новом поезде почти не было  – значит,  все, за редким  исключением,  разъехались  по своим  делам в отслуживших, старых .
      Иногда мне нравится, когда много народу: на хоккее,  на футболе – теперь, к  сожалению, только по  телевизору, ну, и в театре. А вот в метро и на собраниях  –  те же люди меня раздражают. Или не те? Может, на  хоккей ходят одни, а на  собрания – совсем другие?  Собственно, почему «совсем»? Нельзя же быть другим  частично и не совсем. Личный опыт мне подсказывает,  что, увы, нельзя. 
Или к счастью?
Я сел на сверкающее сине-голубое сидение с  жёлтой викторией, такое же  новое, как весь поезд,  закрывший двери, отороченные красными огоньками, и,  всё ещё без чувств, выглянул в плотно закрытое окно Я  не чувствовал ничего,  кроме отвращения к литературе,  да и откуда взяться чувствам, которые последний  – или  непоследний? - рассказ отобрал у меня навсегда .  Правда, новый всё же  брезжил где-то в конце знакомого  невидимого туннеля, но я даже не был уверен,  что это –  рассказ, а не признание в бессилии сочинить его.
Забавно – на большее уже не было сил, - что мои  рассказы один из  многочисленных редакторов  когда-то  назвал бесчувственными А ведь в них,  кроме чувств, и  нет-то ничего,  но редакторам, судя по всему , виднее.  Нас с  редакторами объединяет нелюбовь к литературе,  вот только у меня эта нелюбовь  проходит, ст оит новому   рассказу забрезжить в непроницаемом туннеле. А у них  –  остаётся навсегда.
Каждый мой рассказ умеет жалить меня, как  пчела, и порхать, как  бабочка. Правда, цитата выглядит  вполне уместной? Вот и поезд выпорхнул на  очередную  станцию – старые поезда так не умеют, они одышливо и  хрипло  вкатываются, а новый – выпорхнул, подобно  очередному последнему рассказу - и  я краем гл аза  увидел объявление, на котором были чёрным по белому  – нет,  кажется по красному  - написаны мои имя и  фамилия .
Это была приятная новость: я не люблю  собраний, но люблю выступать на  них, особенно если  есть кому аплодировать. Да, получилось неоднозначно,  а  неоднозначность - это именно то, о чём я, наверно,  должен был выступать.
Моё выступление, как свидетельствовала красно- чёрная афиша,  начиналось нескоро, времени было ещё  много. Впрочем, много времени – это  ненамного  больше, чем мало. Совсем не больше, мне ли не знать.  Рано утром  кажется, что неизмеримо много, но так  продолжается часов до 10 утра, а потом  иллюзия  уходит, уступая место другим, тоже преходящим .  Некоторые остаются  надолго, и их начинаешь  принимать за реальность. Жаль, что они реальностью  так и не становятся. Впрочем, почему жаль? Очень  даже к счастью.
Да нет, жаль, конечно.
Я вышел в Старом городе и пошёл по брусчатке ,  в который раз  удивляясь,  как по ней ходят лошади,  запряжённые пусть и не в иллюзорные фиакры, но всё  равно ведь в реальные повозки, а в этих повозках ещё и  сидят вполне не  невесомые  и столь же многочисленные  туристы Ну вот, не о тройном ли «не»  мне предстояло  выступать со сцены старого театра, на сегодня  переделанного в  конференц-зал? 
На скамейке в скверике напротив старинного  собора спала хорошо одетая  девушка. Под голову она  себе положила книгу – явно не мою, моих ведь нет.  Интересно, риторически подумал я, подложила бы мою,  если бы моя – была? Нет,  вряд ли удобно было бы спать  на трёх «не» подряд, сдобренных метафорами,  эпитетами, игрой слов, недоговоренностями,  повторами и местоимениями вместо  имён и фамилий.  Спасибо редакторам, они начеку – иначе попробуй  выспись.  
У меня ещё оставалось время  отведать моего  любимого пива с  изображением двух блондинок  –  дочек короля - на бутылочной этикетке.  Я сел за  один  из многочисленных столиков на тротуаре самой старой  в городе улице,  заказал пива и принялся обдумывать  предстоящее выступление. Вот что значит  новый поезд  – если бы не он, разве заметил бы я красно-чёрную  афишу с моими  промелькнувшими именем и фамилией?
До реки было рукой подать, да и разница у них –  в одной лишь букве.
Я смотрел на великую в своей холодности реку и  в который раз не  понимал, как им, посланцам короля и  кардинала, удалось переплыть через  бескрайний океан  и основать город, четыреста лет спустя ставший моим?  Ну  хорошо, не четыреста, а триста семьдесят пять, - но  как? Неужели им не было  холодно и страшно – всем  этим дочкам короля и сыновьям кардинала?
Подмигнув улыбающимся мне с этикетки  блондинкам, я пошёл, наконец, в  старый театр – не  опаздывать же на собственное выступление, обещавшее  стать  первым – и, кто знает, возможно, последним, как  только что законченный рассказ.
Театр был старинный, с колоннами и  фронтоном, поэтому посетителей в  нём должно было  быть много.
Я подошёл поближе – и снова увидел красно- чёрную афишу с моими  именем и фамилией. Они были  написаны маленькими буквами, а больш ими – ну,  во  всяком случае, б ольшими, - имя моего переводчика.  Ума не приложу, почему  не разглядел афишу как  следует через окно поезда. Если бы выступать  пришлось  мне, я бы не знал, чт о скажу, зато чт о скажет  переводчик, мне было известно уж  кому-кому, а мне  приходилось с ним общаться.
Итак, моё место к счастью, в очередной раз   было не на трибуне, а в зале.  Ну не к сожалению же. На  насиженном месте всегда сидишь без сожаления. Кто  сиживал с моё согласится Впрочем, у всех ли есть  насиженное место? Вопрос – в  этом, а не в том, быть  или не быть.  
В кои-то веки перевод не помешал, а помог.
Как обычно, я сел в последнем ряду , в проходе.  Оттуда мне никто не  дышал в спину и в одно из ушей, и  уйти было проще, чем из середины.
Слушатели пришли с традиционным  опозданием, но зато – собственно,  почему но? – и  заняли все места, периодически дыша друг другу в уши  и спину.
Выйдя из-за тяжёлых кулис, переводчик занял  своё место на трибуне.
Переждав аплодисменты, он начал доклад, в  центре – но только в центре –  которого были, судя по  всему, мои рассказы в его переводе.
Произведение, сказал он без кавычек, пишут для  того, чтобы оно было  понятно. Поэтому язык его  должен быть общепринятым и общедоступным
Все бурно  зааплодировали, и я тоже, иначе меня  не поняли бы так же  точно, как мои рассказы .
Любая мысль, продолжал переводчик, по- прежнему обходясь без кавычек,  требует разъяснения.  Неразъяснённая мысль равносильна отсутствию мысли,  как  незаполненная пустота равнозначна пустоте. И  вещь, не названная своим именем,  есть даже не вещь в  себе, а вообще не вещь
Даже если бы я не забыл дома блокнот и ручку,  записать пришедшую в  голову аллюзию мне бы не  удалось: в зале, особенно в моём углу, было кромешно  темно, а выйти на сцену с блокнотом я бы не решился,  хотя сцена была освещена  не хуже, чем столик на  старинной улице неподалёку от холодной в своём  величии реки.  Чтобы не забыть мою новую аллюзию,  пришлось повторять её про  себя, пока она не потеряла  даже намёк на свежесть.
Повторяю, повторил переводчик: язык обязан  быть общепризнанным,  общедоступным и  общеупотребимым, иначе рассказ читателю придётся  разгадывать и толковать, тогда как толкование есть  занятие бестолковое и  отдаляющее рассказ от, не  побоюсь рифмы в прозе, масс. Впрочем, побоюсь, ибо  рифмы и проза – несовместимы, для рифм есть место и  время, а – впрочем,  почему а?  и в прозе им не место .
Новый, совсем ещё новый, рассказ приближался  ко мне из туннеля. Он уже  стучал на стыках и гудел  новым, в меру остролицым поездом.
Рассказ не должен требовать интерпретации,  пояснял переводчик. Иначе  каждый читатель  интерпретерирует рассказ по-своему, то есть вложит в  него и  почерпнёт из него то, чего автор в него, в  рассказ, не вкладывал.
Двери в огоньках уже почти раскрылись передо  мной.
Там, внутри, - было светло, как на улице у реки,  и мне хорошо были видны  неаккуратно разбросанные  на сине-голубых с викторией сидениях метафоры,  аллюзии, недоговоренности, повторы. Им было уютно в  моём поезде,  распахнувшем, наконец, двери, увитые  оконьками, переставшими быть зелёными  и ставшими,  наконец, просто светлыми, и – вот именно, и, а не но, -  мне снова  позарез были нужны блокнот и ручка, да хоть  бы клочок бумаги и карандаш,  только бы успеть, пока  огоньки вокруг дверей снова не покраснеют.
Казалось, в овацию переходят не аплодисменты,  а сами присутствующие.
В этом рассказе-поезде ни одно слово, ни один  знак препинания не будут  названы своим именем, и  написан мой рассказ  будет не общепринятым языком,  ведь это  – именно рассказ, а не отчёт о собрании,  случившемся в старинном  театре, мимо которого ездят  пусть и не фиакры – откуда теперь взяться фиакрам? -   но всё равно ведь повозки.
Я поспешно встал и пошёл посреди перешедших  в овацию слушателей к  моему метро к платформе, на  которую с секунды на секунду впорхнёт новый  поезд.
А переводчик, судя по всему , думал про себя ,  мол, перевод этого рассказа  ему – то есть мне, конечно,   – почему-то не понравился. Но в переводчике и  переводе ли дело – сказал он себе и присутствующим.   Нет чтобы прислушаться к  овациям – тогда, глядишь, и  у рассказов его  – то есть моих, написанных  общепринятым и обще же доступным языком и  повествующих о вещах, названных  своими именами,  было бы больше одного- единственного читателя - меня.
Выйдя на брусчатую улицу, я снова увидел   красно-чёрное объявление. Мои  имя и фамилия были  напечатаны крупными буквами, я не ошибся, увидев их  из  окна поезда, когда оставалось ещё много времени
Имени переводчика там не было.
Теперь я бы заметил даже самые мелкие буквы -  если бы они были.
15 сентября 2017 г.
2. Олег Гончаренко Багряні громи сіверського волхва-народовольця
Олег Гончаренко
Багряні громи сіверського волхва-народовольця
graphic
Коли навіть думаєш про Михайла Михайловича  Ткача, то, звичайно ж, перед  очима найперше постає  Людина, а вже потім згадується, що Людина та –  знаний  український письменник, художник,  громадянин, громадський діяч і таке інше. У  випадку  Ткача, те «інше» – справді, інше – не другорядне ні в  якому разі, просто  не таке очевидне і не настільки явне.  Дивовижність цю сприймаєш і розумієш  при зустрічі з  ним з першого ж погляду, з першого ж почутого від  нього слова.  Хоча якогось пересилу щодо  співрозмовника ні в слові тім, ні в погляді  Михайловім  ніби й немає. Ну, от є, відчувається харизма якогось  наслідного  сіверського волхва- характерника, та й по  всьому! Інші, щоправда, бачать у ньому  когось не менш  яскравого, але суті те не змінює, бо висновки  залишаються тими  ж. 
«Він ніби щойно зійшов із гравюри XVIII століття  — живий запорозький  козак. Нагадує чимось того не  тільки зовнішнім виглядом — статурою, гордою  поставою голови з виразним обличчям і вусами — а й  своїми рисами характеру:  волелюбністю, глибоким  патріотизмом, порядністю, доброзичливістю,  скромністю, синівською любов’ю до українського  народу», – пише про нього  Олексій Брик у своїй статті  «Михась Ткач. Майстер ліричної прози».
Майстер Ліричного Буття – сказав би я. Ні!  Майстер Величного Буття –  сказав би я.
Давно знаю його, давно дружу з ним, дуже люблю  і ціную його творчість,  але… Ті кілька разів, коли  брався за написання відгуків (уже й не дай Господи –  щоб «рецензій»!) на його книги, залишилися «ходінням  чи сидінням-у- нікуди»: і  розум, і натхнення, і просто  рука відмовлялися діяти згідно задуманого плану, а  Пегас знову виносив мене в солов’їні терени нарису про  Особистість. Доводилося  відступати, не солоно й  сьорбнувши спроби.   
Але сьогодні, в переддень вісімдесятилітнього  ювілею Михася Ткача,  можливо, отой нарис про  Особистість і буде саме до ладу? І можливо, не так уже  пропасно, буде мені десь посковзнутися на  літературознавчій стезі?
«Народився Михайло Михайлович Ткач 19 вересня  (якраз на «Михайлове  чудо») 1937 року в с. Сахнівка  Менського району (колишня Леніновка,  перейменована  на честь більшовицького вождя 1924 року)  Чернігівської області в  родині хлібороба», – сповіщає  нам офіційна біографія, забуваючи нагадати, що  був  отой Хлібороб іще й Солдатом, який не повернувся з  нещадної другої  світової бійні…
На рік Михайло Михайлович навіть старший за  мого, уже два роки як,  покійного батька – також сина  такого ж Солдата… Я дуже любив свого батька. Я  дуже  люблю це покоління: воно ще по-справжньому  українське, живуче, як  верба, і співоче, і працьовите, і  уперте. Я ніколи не переживав щодо цього  покоління  комплексу  «батьки і діти ». Я наче, попри вік, сам утав у  нього, як сніг  у землю навесні… А може, я, навпаки,  витік з нього ручаєм, як із талого снігу  навесні… 
Я розумію це покоління. Я співчуваю цьому  поколінню. Дивно, але я, багато  в чому, і мислю  співзвучно цьому поколінню, і живу згідно його ідеалів  та  інтересів.
«Носив мотузком та возив взимку дрова, збирав  колоски в полі та вивітрював  на точках після обмолоту  хліба дорогоцінні зернини. Те злиденне життя, якщо не  сказати – рабське, перемололо мене так, що відчуваю  його чорний подих і  сьогодні», – сповідався якось в  «Автобіографії» Михайло Михайлович, вже будучи   відомим в Україні письменником
«Рабське »?! «Перемололо »?!  
– Та ж, ні! Не лукав, друже! То інших, може, й  зітерли на тирсу і прах жорна  тодішнього жорстокого  буття. А щоб таких, як ти? – кричу йому ось зараз крізь  часи і простори. – Дивися, скільки ж усього  дивовижного встиг ти начудотворити!  
І насправді ж,  навіть найскромніше писана  біографія у нього звучить (!)  завидно :
Закінчив Ніжинський технікум механізації,  Остерський будівельний  технікум та Заочний  народний університет мистецтв у Москві (1965),  факультет малюнка і живопису. Працював довгий  час інженером  –будівельником, художником.
На початку 1990-х взяв участь у заходах,  спрямованих на утвердження  нашої незалежності.  Став членом Товариства української мови імені  Тараса  Шевченка (нині «Просвіта»), деякий час  працював відповідальним  секретарем цього  Товариства.. Тоді створив незалежну громадську  організацію – Літературну спілку «Чернігів» та  заснував журнал  «Літературний Чернігів» .
Вийшли окремими виданнями його повісті та  оповідання — «Сонячний  полудень», «Світле диво»,  «Святковий ранок», «Дике поле», «Гірка ягода  калини», «Веселий Штанько», «Відлуння душі», «  Зимові сюрпризи»,  «Багряні громи», «Ласий  Ведмідь», «Осінні акорди», «Спадок», «Хочеться  грози», «Зойк сови» та інші.
Нині очолює Літературну спілку «Чернігів», є  головним редактором  журналу «Літературний  Чернігів». Член НСПУ та НСЖУ. Лауреат  літературної премії імені Михайла Коцюбинського,  імені Григорія  Сковороди, імені Пантелеймона  Куліша та імені Миколи Гоголя «Тріумф».  Заслужений працівник культури України.
Тож точно йому «не має бути боляче за марно  прожиті роки і не має бути  соромно за підленьке й  міленьке минуле».
Ось в автобіографічній повісті «Пахне любисток і  м’ята…» Михась Ткач  пише: «Коли починаю думати  про своє село, уявляти його, згадувати дитинство,  то  навіть найтяжчі повоєнні роки не видаються мені  похмурими, а казковими і  світлими».
Гадаю, саме отут він найчесніший. Хоча, можливо,  істина, як завжди межи  двох крайнощів вихлюпнутих  душею під різний настрій … 
«Звідки я родом? Я родом з мого дитинства, наче з  якоїсь країни», – написав  колись Антуан де Сент- Екзюпері.
Що ж, усі ми родом із дитинства, і всі наші  таланти і комплекси  теж родом  звідти…
Доля випробовувала майбутнього митця  сирітством, непосильним для  підлітка трудом, голодом  сорок сьомого року, але йому вже й тоді, як напише він  сам пізніше, «снилися Багряні Громи» (а ви б  спромоглися отак означити  теперішню дійсність?) . А  пізніше він так назве і цілу книгу…
Прочитай у тій книзі навіть одненьке оповідання  «Сині очі Маньки» і  вистачить тобі болю народного  надовго… може й до кінця днів твоїх.  Снитимуться  потому тобі ота корова бідна і жінка стара, наче покара  за всяку  помилку тобою навіть несвідомо зроблену, як  до того снився, може, хіба що  «Маленький грішник»  улюбленого Михайла Коцюбинського з іще шкільної  «Читанки». Коли побачив пізніше я картину нашого  геніального художника Івана  Марчука «А очі дивилися  нам услід», то відав уже – чиї то були очі… 
А там же, у цій книзі лише по назвах, зверніть  увагу, скільки Символів:  «Чорні гуси над білою хатою»,  «Розтерзаний вітряк», «Сироти», «Дике поле»… І  це ж  тільки – з перших сторінок взято!
Гадаю, тепер вам стає зрозуміло – чому я у  заголовку назвав Михайла  Михайловича не лише  волхвом, але й народовольцем. Народоволець він і є!  Народоволець, бо і в житті, і в творах найперше завжди  стояла для нього воля  народу – воля і в сенсі свободи, і  в сенсі жадання, або навіть Закону того народу.  Це  стара літературна школа Коцюбинського, з якої –  Олександр Довженко,  Анатолій Дімаров, Григір  Тютюнник… Таких більше не роблять.
Так, устиг Михайло багато: і будинків набудував за  тисячі «чоловіків», і  дерев насадив – ліси за ним  шумлять. Щоправда книжки  почав творити пізно…  Так  зате ж яких!
«… Тільки дістав нову «прочотну» книжку, то  читаю, одірватися не можу, –  згадував якось з  дитинства Михайло Михайлович. А ще далі:  – …води  внесу і  дровець нарубаю. Однак, що не роблю, а книгу  ношу в голові…»
Довго носив у серці Мрію, та й виколисав – золоту.  Довго шукав Любові, але  ж і знайшов – єдину. А  донечки ж у нього – соколівни, і синів не треба. А ще –  зяті-молодці і онуків – когорта. 
Ніколи Михайло не заспокоїться: не той типаж –  не ждатиме «летючих  вареників». Зазираю ось у старі  листи.
За 2006 рік:  … « Зараз я вельми  перевантажений, готую до видання  книженцію, а  тут проблеми з журналом, інші навантаження.  Катастрофічно  не вистачає часу. Словом, чим далі в  ліс, тим більше дров. А ще ж весна,  дача, від якої  нема де дітися… ».
За 2011 рік:  «... До книжки маю ще одну  приємну новину – народився (у  Ганусі) ще один  внук. Тепер їх у мене вже четверо і одна внучка.  Ось такі  новини. Турботи, проблеми – ніколи вгору  глянути. Про відпочинок навіть  мріяти не варто… ).
Доводилося мені колись сидіти з його сімейством  на нічному чаюванні –  така собі була то «тайна вечеря»  після офіційного святкування його  сімдесятиліття в  Музеї Коцюбинського, тісно там було межи крилами і  серцями  – Рід сидів за власним Круглим столом.
Таке воно і є – Чоловіче Щастя – щастя  недаремно прожитого життя .
Велика роль Михайла Ткача і в моїй літературній  долі…
Думаю, ми не могли не зустрітися з ним  і не могли  не стати друзями.  Принаймні мене доля уперто вела до  цього щастя, подарувавши мені чарівну  чернігівську  юність на срібному розливі Десни: до армії я два роки  працював у  тамтешньому річковому порту і там же, на  Лісковиці закінчував вечірню школу  робітничої молоді.  Чернігів, власне, вигранював з мене, зхохлілого  тавричанина,  і українця, і поета. Проте тоді ми, на  жаль, не зустрілися і не познайомилися.
Те сталося майже через двадцять п’ять років – у  «зухуватих дев’яностих»,  коли уже і українська  література була стихла, як вичахлий вітер. 
Вісім років! Цілих вісім років писав я в шухляду,  не маючи змоги нічого  видати! Аж поки Господь не  послав мені Диво.
Диво те жило за десяток дворів від мене і звалося  Наталею Запорожець.  Просто до того випадку я з нею і  не розмовляв якось. А то були розговорилися –  почув я  знайому чернігівську говірку. Виявилося, що чоловік її  – брат мого друга  юності, з яким жив я у одній кімнаті в  гуртожитку, а сама вона – рідна сестра  дружини  Михайла Ткача. Отакий-то тісний світ, в якому ми  живемо…
Пам’ятаю, навантажила мене тоді сусідка  кількома числами невідомого  журналу «Літературний  Чернігів» та ще першим, небагатим виданням книги  «Веселий Штанько». І всеньку ніч я читав. А вранці  написав листа і відправив  свої вірші у місто юності. Так  прийшов у моє життя Друг Михайло. А  «Літературний  Чернігів» потому став для мене, як і для багатьох,  основою  повернення і становлення.
З легкої руки Михайла Ткача і мені полетіло ся.
А поговорили ми з ним розкішно лише раз – дві  тисячі восьмого року утік він  з Київського книжкового  ярмарку ночувати до мене в Ірпінський БТ (саме  відпочивав я там ). До ранку майже проговорили. На  десять років мені і  вистачило. А нині скучаю вже…  
Спасибі тобі за все, Великий Брате!
Отакий він – справжній, як ця земля, сіль цієї  землі – Михайло Ткач. 
Які ж і могли бути у такого «не кабінетного»  письменника «Осінні акорди»? 
Який може бути у такої непосидючої людини  «Спадок»?
Вам здається, що надто мало я сказав про  творчість Михайла Михайловича?  Що ж, я готов  розповісти вам і сокровенне… Для того ось подам  (може, це й  нахабно, але – ну, ніяк по-іншому !) уривок з  мого роману «Я прошу вас живіть», а  насправді випадок  з мого волонтерського буття:
*  *  *
У волонтерському екіпажі, що їхав цього разу в  зону АТО, крім мене та  водія з позивним «Хорунжий  Бунчук», була ще й дівчина Віка, років вісімнадцяти,   студентка нашого культосвітнього училища. Їздили ми в  сектор «М», у  Новоселівку: відвозили «передачку» для  бійців 14 бригади. Загалом справилися  непогано. А от  на зворотному шляху, вирішивши скоротити дорогу,  втрапили в  халепу – нарвалися, схоже,  на диверсійну  групу «денеерівців».
Аби не їхати через Чормалик, спробували ми  подолати глибочезну і  широчезну балку, що пролягала  межи двома дорогами, через якусь покинуту  ферму, до  якої були з’їзди з обох автотрас. Та ледь почали спуск,  як звідкись із-за  будівель вихопилося четверо людей в  камуфляжі та з ручними кулеметами. Один  одразу ж  став у положення «стрільби з коліна». Двоє розбіглися  врізнобіч і,  відбігши від центрального кроків на  тридцять-сорок, теж грамото зайняли вогневу  позицію.
Звичайно ж, ми зупинилися. Що іще могли  зробити, беззбройні?
Четвертий з «воєнних», граючись автоматом  рушив до нас.
– Чуєш, Віко, – тихо сказав Хорунжий Бунчук, –  ти ляж на сидіння! Може,  якщо й почнуть стріляти,  залишишся живою…
На те з -заду почулося тільки зневажливе сопіння.
Я озирнувся.  Обриси обличчя дівчини отверділи  до монументальності, але  очі дивилися на світ рішуче і  без страху!
«З такою можна йти у розвідку…» – подумалось.
– Як думаєш, – встиг спитати я ще у Бунчука, –  наші чи ні?
– Хтозна, – буркнув він. – Територія тут наша,  але ж до фронту всього  кілометрів сім… 
Той, що підійшов, на «нашого», дійсно, схожий  був мало: екіпірований по  першому класу, наче щойно –  з магазину. Навіть автомат, здається, тільки-но  відмили від солідолу. І – жодного шеврону чи нашивки!
Зневажливо зиркнувши на наш жовто-блакитний  прапорець, він, на  відміну від солдатів на блокпостах,  навіть не став вимагати документи. Зазирнув у  салон.  Побачив Віку і тихо просичав: «Бандеровская  принцеска…» 
Потім, відступивши крок, коротко сказав, наче  плюнув, московською  говіркою:
– Абьедьте чьрез Чермаалик…
Ми заднім ходом (вгору!) повернулися на стару  дорогу.
Відчувши волю, з Бунчуком дружно закурили.
А Віка раптом сказала:
– Їсти хочу!
– Ну, ти диви на неї! – засміявся Бунчук. – Точно  – бандерівська  принцеска: війна війною, а обід за  розкладом!
Біля найближчого мирного кемпінгу ми  зупинилися, з’їхавши ближче до  лісосмуги. Їли.  Сміялися чомусь. Просто раділи тому, що життя  продовжується.
Дивлячись на Віку, я раптом згадав слова  Сократа: «Людині, істинно  мужній, не личить  намагатися прожити якомога довше, а варто сприймати  життя  таким, яким би воно не було…» Ми ж з  Бунчуком хоч встигли дещо в цьому  житті, а дівчинка  ця іще стільки хорошого могла в ньому втратити.
Ні! Народ, в якому –  такі майбутні матері, не  зламати ніколи і нікому!
«Так наші то були чи ні? Може, вороги просто  не захотіли  демасковуватися, піднявши стрільбу?» –  гадаю, думав кожен з нас всю подальшу  дорогу додому.
Тієї ж ночі, саме там, де ми були, «денеерівці»  вдарили в стик 14 і 75  бригад. І з тилу теж. Невдало  вдарили: залили їм сала за шкуру добряче…
Отже, все-таки то були не «наші».  
 
То до чого я все оце писав? А до того, що отам під  прицілом ворожих  кулеметів чомусь (мабуть, з доброго  дива) згадалося мені раптом оповідання  Михася Ткача  «Вишиванка для старшого брата» і вперто так звучало в  голові  потому майже до закінчення тієї клятої  «пригоди». Чому? Прочитайте  обов’язково –  здогадаєтеся. 
Взагалі, його твори треба не рецензувати та  обговорювати: їх варто  читати, щоб в урочі та віщі  хвилини хоча б думалося та згадувалося вам щось   справжнє та путнє.
Заодно ось ще згадав я, що колись аж цілу книжку  «Н аголоси і нагол оси»  закінчив-був я славно , і що  кінцівка та і сюди вельми доладна. Отож, так і  закінчу,  благословлясь, оце Слово Про Справжню Людину:    
Здається, дійсно-таки, все... Пора іти – садити  свій Шовковичний Сад і  копати Пречисту Криницю.  Ось тільки «маленький» сердечний боржок поверну  Всесвітові – доброго друга, славну Людину, пресвітлого  осядича- лужичанина  поздоровлю з його повноліттям:
                                Михасеві Ткачу
            ВІНШУВАЛЬНЕ
А не так вже й багато пройшло...
А не так вже багато й минуло!
Просто скрапнув дощинкою нулик
в ще іскристе (!) осіннє тепло.
Що в колишнє нема вороття,
то дарунок від Господа світові!
Зустрічай свій рубіж «оксамитовий»  –
урожайне поліття життя.
Слово? Ні! Не розтало, як дим, –
благовісне письмо по левкасу...
Хай здоровиться, брате Михасю,
і від щастя аж світиться дім!
Хай од сонця вікно аж бринить!
Серце хай аж співа од любові!
Як в дитинстві, дивує хай знову
кожна мить... кожна мить...
кожна мить!
Більше друзів тобі – не «колег» ,
в котрих очі – мов листики фігові!
І весни! І Десни! І Чернігова!
           Вічний Скіф (Гончаренко Олег) .
А ми ж іще з Михайлом і танкісти колишні обоє. А  день танкіста також  наближається – першої неділі  вересня
То і з цим святом вітаю тебе, друже!  Будь здоров,  солдате, сину Солдата.  Всіляких тобі гараздів, наснаги і  натхнення!   
                                                                                      
3. Олег Гончаренко Премія імені Гомера
Олег Гончаренко
Премія імені Гомера
graphic
Відомі українські письменники Тетяна і Сергій  Дзюби стали лауреатами  Міжнародної літературної  премії імені Гомера в Греції.  Журі розглянуло   їхні  збірки поезій «Вибрані вірші» (м. Нью-Йорк, США ;  перекладачі  – Богдан Бойчук і  Люба Гавур) та «Остання  кочівля любові» (м. Алмати, Казахстан перекладач  –  Ауезхан Кодар), чотиритомник «Вірші 60-ма мовами  світу» (м. Торонто, Канада),  а також – ошатно видану  в  Канаді книжку віршів Тетяни Дзюби «Танок Саломеї» дуже гарно перекладену Євгенією Більченко (збірка  вийшла в серії лауреатів  премії імені Ернеста  Хемінгуея в  м. Торонто і вже отримала значний  резонанс ).
Коментуючи таку приємну подію, президент  Міжнародної літературно- мистецької Академії України  Сергій Дзюба подякував усім перекладачам, які  взяли  участь у цьому міжнародному проекті, на високому  професійному рівні  виконали свою роботу.  Дуже  важливо, що саме зараз українські письменники  здобувають усе більше визнання в світі!  
До речі, нещодавно вірші Тетяни і Сергія  переклали: чеченською мовою –  Тамара Сангарієва  (раніше вона переклала Гімн України) та кхмерською –  відомий громадський діяч Ук Дара Чан, родом із  Камбоджі. Отож на сьогодні  твори знаних поетів із  Чернігова перекладені 63-ма мовами і надруковані в 40- ка  країнах світу.
4. Игорь Говорин, Егор Парларин «По ту сторону Мыльного Пузыря»
Игорь Говорин, Егор Парларин
«По ту сторону Мыльного Пузыря »
(или «В Мыльнопузырье – полночь… »)
«Обезьяна, наблюдающая через прутья решётки за  посетителями зоопарка,  наверняка считает, что это  именно они находятся в клетке» .
(китайский философ Ли  Сунь  Цин)
От авторов Любая завтрашняя обыденность – это  вчерашняя фантастика, ставшая  сегодня для нас  реальностью. Все возможные совпадения имён,  географических  названий и описанных ситуаций не  более чем случайны, любые аналогии  неуместны и  чреваты….
     1. 
      Уже который месяц трудолюбивые жители  Больших  Пузырей готовились к  Празднику.  
Пузыряне и пузырянки  чинили покосившиеся от  старости заборы и калитки,  белили извёсткой стволы  деревьев и тротуарные поребрики, заменяли  подгнившие деревянные столбы , поддерживающие  скособочившиеся  домишки.  Особенно нелицеприятные  фасады занавешивались красочными плакатами «Да  здравствует Праздник!» «С Праздником в сердце – к  новым Победам!»,  «Праздник жив, Праздник с нами,  Праздник будет жить в веках!»  и ещё чем-то  вдохновляющим, про манную кашу с неба. Некоторые  особо активные жители  даже пытались красить  зелёным пожухлую и порыжевшую к осени траву вдоль  главной улицы посёлка.
      Кто-то из активистов  в созидательном порыве  предложил, не дожидаясь  прямых указаний из Центра,  отремонтировать собственными силами местную  дорогу, которую дожди, снег и время давно превратили  из как бы асфальтовой в  частично грунтовую Местный  изобретатель-рационализатор Неугамонный даже  «тиснул рацуху »:
      – А что, братцы, если забросать дорожные ямы  использованными  полиэтиленовыми кульками и  пакетами Теория и практика показывает, что в  природных условиях пластик разлагается в течение ста  двадцати пяти лет, а  асфальт, как известно, портится  уже через два года, точнее  – через две зимы. К  тому же ,  яркие разноцветные пакеты издалека будут  сигнализировать о наличии  ямы, что значительно  снизит процент износа и аварийности  любого  движимого  транспорта!
      Идея, хоть и завиральная на первый взгляд, нашла  живой отклик в массах –  чего-чего, а пластиковых  отходов жизнедеятельности в Больших Пузырях было в  избытке. А тут появилась реальная возможность  избавиться хотя бы от части  мусора. Неугамонный, видя  такой неподдельный интерес соотечественников далее  сообщил, поминутно оглядываясь и понизив голос до  шёпота, что где-то в  Запузырье, в далёкой сказочной  стране Восходящего Пузыря из бытовых отходов  создают целые острова, на которых потом местные  жители и живут припеваючи,  но изобретателю конечно  не поверили. Хотя кто его знает, про это самое  Запузырье – там, рассказывают, всё не как у людей.
      Обрадованные  новыми захватывающими  перспективами, активисты  отправились к  Председателю поселка за одобрением такого Великого  Почина Председатель со своим подручным, тихим  канцелярским отроком Димоном в тот  момент  изволили трапезничать. Сидя под огромной, в пол  стены репродукцией  известной картины неизвестного  художника «Чаепитие в Жмотищах» чиновные  люди  попивали чаёк настоянный на можжевеловых веточках  и обильно  сдобренный целебным боярышником .  Посетители, увидев, что припёрлись не  ко  времени уже  приготовились дать задний ход, но Председатель сам  вышел к ним  навстречу, крепко пожал каждому руку и,  изобразив на лице крайнюю  заинтересованность,  приготовился слушать. К столу, правда, приглашать не  стал  – не распивочная всё-таки, а присутственное место !
      Прибывшие, волнуясь, сбивчиво и путано изложили  свои предложения по  облагораживанию посёлка в  преддверии Великого Праздника, и испросили на то  начальственного благословения.
      Председатель, в ответ на такое проявление  несанкционированной инициативы ,  лишь хитро  усмехнулся, растянув налитые, словно спелые яблочки,  холёные щёки  в некоем подобии кривоватой улыбки и  вполне справедливо урезонил  энтузиастов:  «Во-первых,  зачем нам, собственно, дорога , если у нас в посёлке и  машин-то никаких давно нет?  Во-вторых , ко мне  недавно поступила совершенно  секретная информация,  что наши нано-учёные уже приступили к созданию  летающего внедорожника на солнечных батареях.  Стоит ли дёргаться, когда  нужно просто немного  потерпеть? Или мы уже не верим в научный прогресс? ».
      Активисты в который раз подивились  государственной мудрости Председателя  и  успокоенные разошлись по домам.
      Впрочем, нельзя сказать, что в посёлке совсем уж не  было никакого  общественного транспорта. Чуть  поодаль за посёлком высилась целая гора разных   ржавых механических устройств, снабженных  движителями различных систем Но из реально  движущегося оборудования в наличии имелся лишь  двурогий  велосипед Почтаря и колёсная бричка  Председателя . Только  – вот жалость-то  какая! –  впрягать в неё было некого, поскольку старую кобылу  Машку   оголодавшие пузыряне съели ещё на  прошлогодние праздники. А что делать?
      Уже давно на Посёлок по всем фронтам наступали  непростые времена ,  требующие нестандартных  решений.  Почитай, как пол века земля перестала  родить  чёрную маслянистую субстанцию, из которой потом , по  давно забытым  рецептам , получали питание для  различных устройств  «внутреннего возгорания ».  Поначалу пузыряне попробовали перевести всё  моторное оборудование на газ  метан, в изобилии  генерируемый окружающими Посёлок болотами. Но  потом  возникла другая проблема – продовольственная.  Для её успешного решения в  Центре разработали  специальную инновационную Программу. В частности,  предлагалось осушить бесполезные для сельского  хозяйства болота, а  освободившиеся площади засеять  различными зерновыми. Собрание поселян  восприняло  Продовольственную Программу с воодушевлением , и  поручило  местному изобретателю и рационализатору  Неугомонному (пра-пра-прадеду  нынешнего)  возглавить предстоящие мелиоративные работы.   Осушение провели  ударными темпами и даже успели  отрапортовать в центральные руководящие  Органы о  планируемом небывалом урожае. Однако на  рекультивированных  землях, к всеобщему удивлению и  неудовольствию , ничего не хотело расти, даже  неприхотливые и вездесущие сорняки. В итоге закрома  родины остались без  ожидаемых тучных хлебов, а  обитатели Посёлка – без «голубого топлива» из  вчера  ещё необъятных болотных недр …
      Разразился небывалый скандал! Из самого Центра  прибыла специальная и  полномочная Комиссия во  главе с академиком сельхознаук Т.Д.Лысеньким известным специалистом в выведении разных сортов  пшеницы из обычного  сорного овсюга ускоренными  методами. Комиссия констатировала  множественные  отклонения от Генеральной Линии и значительные  перегибы на  местах. Состоялся суд, скорый и правый, и  хотя пузыряне и пузырянки  решительно требовали  немедленно расстрелять всех виновных  –  смерть  врагам  народа! – с   далёким предком Неугомонного  поступили ещё вполне гуманно.  Неудачливого  мелиоратора-рационализатора просто отправили в  отдалённый  лагерь труда и отдыха имени Железного  Дровосека, где он со временем и был  утилизирован как  «вредитель».
      Да, было времечко! Были когда-то в Больших  Пузырях и  машины и мотоциклы  разных типов и  марок, а многие даже из проклятого Запузырья Как они  сюда  попадали и зачем  – не помнили даже старожилы,  вполне возможно, что  было это  ещё в те далёкие  времена, когда по местной дороге можно было проехать  хотя бы  в сухую пору года. Был у пузырян даже  собственный танк средних размеров. На  этом железном  чудище однажды через Посёлок с песнями, гиканьем и  присвистом промчались ополченцы из соседнего  района, направляясь, видимо , в  зону очередного  приграничного конфликта. Старожилы уже не помнят  доподлинно, с кем тогда приходилось сражаться да это  и неважно  – всё равно  ведь кругом  одни враги!  Так уж  исторически сложилось, что практически со всех  сторон эту, исключительно мирную, территорию  окружали недружелюбные  племена несущие реальные  или потенциальные угрозы. И только на северных  рубежах созидательный труд и мирный сон пузырян  был надёжно прикрыт  непроходимой для возможных  захватчиков полосой вечных льдов, патрулируемых   отрядами дрессированных медведей в белых  маскхалатах
      Ополченцев местное население встречало цветами,  классическим хлебом с  солью, а также   спиртосодержащей жидкостью «шишник», искусно  выгоняемой  старыми и опытными пузырянками из  молодых еловых шишек Однако то ли  самогонка  оказалась слишком крепкой, то ли её было слишком  много в расчёте  на одного бойца, но сразу же за  посёлком танк вдруг заехал в болото, где и увяз по   самую башню, после чего был предательски брошен  своим экипажем
      Спустя какое-то время мужская составляющая  Посёлка умудрилась это  бронированное чудовище из  трясины вызволить, отмыть, отчистить и даже  завести  чихающий сизым дымом двигатель. Но от долгого  пребывания в воде что- то случилось с трансмиссией, и  танк мог двигаться только задним ходом и то на  самой  малой скорости. В итоге его поставили на пьедестал  посреди центральной  поселковой площади в качестве  памятника. Там он смирно и стоял уже долгие  годы,  задрав к небу своё орудие, толстое как самоварная  труба. Местные  мальчишки очень любили играть в нём  «в войнушку» и однажды до того  заигрались, что  сумели каким-то образом даже бабахнуть из вроде бы  нестреляющей пушки, набив её казённую часть разной  взрывающейся гадостью. В  результате  несанкционированного выстрела пострадал  украшающий площадь  полинявший стенд со словами  «Миру – мир!», а местное куриное стадо перестало  с  перепугу нестись. За такое хулиганство Есаул местного  ополчения  не  поленился лично высечь виновных  нагайкой – «за непослушание» но потом всё- таки  похвалил, на этот раз «за боевую подготовку» .  Председатель же , в свою  очередь обязал нерадивых  родителей  восстановить своими силами призыв в  миру,  разнесённый удачным выстрелом в щепки. Впрочем,  указание так и не  было приведено в исполнение,  поскольку на тот момент были другие насущные  проблемы, да к тому же и без всяких транспарантов и  лозунгов все в округе знали,  что жители Больших  Пузырей  – самые миролюбивые люди во всём мире А  если  понадобится, то они будут драться за этот самый  мир «не жалея живота своего» .
      И это ещё паршивцы как говорится, легко   отделались.… Если бы пацаны,  заигравшись,  повернули  заржавевший механизм башни буквально на пятнадцать  градусов левее, то самодельный снаряд вполне мог бы  долететь до придорожной  стелы с энергичным  лозунгом «Верной дорогой идёте, товарищи!» и  нарисованным профилем самого Величайшего из  Великих и Живейшего из Всех  Живых, авторству  которого и принадлежало данное гениальное  изречение.  А вот  это уже рассматривалось бы  соответствующими Органами как политическая  акция,  и поротыми задницами малолетние хулиганы не  отделались бы, это уж  точно. 
     2.
      В ближайшее к Празднику воскресенье на  центральной площади Посёлка  состоялся сход местного  населения. Председатель привычно занял своё место за  импровизированной трибуной , сложенной из  нескольких деревянных ящиков из- под тары и  покрытых когда-то красной, а теперь полностью  выгоревшей на  солнце скатертью. Канцелярист Димон  расположился рядом, за таким же  ящиком, но уже без  скатерти, и изготовился вести протокол собрания. Для  поддержания порядка, с местной чемпионки по надоям  коровы Зайки  (уменьшительно-ласкательное от «Зари   Коммунизма») был временно снят  переходящий  бронзовый колокольчик, которым канцелярский отрок  с  нескрываемой радостью периодически тряс, как  малое дитя погремушкой,  трезвоня по делу и без дела.
      – Дорогие жители Больших Пузырей!– начал свою  речь Председатель,  откашлявшись.–  Пузыряне и, так  сказать, пузырянки… Дети мои!
      По рядам собравшихся прошёл лёгкий шумок  одобрения: значит, ценит  начальство, любит. Приятно!  Раздались сначала редкие разрозненные хлопки,  которые постепенно слились в бурные  продолжительные аплодисменты.  Несколько молодых  грудастых пузырянок с пониженным чувством  социальной и  моральной ответственности  в экстазе  даже развернули над головами  поистрепавшийся от  частого употребления плакат «Мы тебя любим и хотим  от  тебя ребёнка!», но на них зашикали – мол, надоели  уже!  
      Следует отметить, что Председателя любили  буквально все, и год от года эта   любовь среди местного  населения неумолимо росла. Каким образом, когда и  откуда попал в Посёлок этот маленький невзрачный  человечек, никто уже толком  не помнил. Старики  рассказывали, что однажды, давным-давно,  предыдущий  Председатель представил его поселянам  как своего преемника, а сам отошёл от  дел, сославшись  на усталость. Ходили интригующие слухи, будто новый  Председатель прибыл из далёкого и загадочного  Запузырья, где он долгое время  пребывал в качестве   отважного разведчика, внедрённого в это самое  запузырянское логово в качестве мелкого чиновника  «на посылках». Как бы там  ни было, в Больших Пузырях  новый Председатель прижился, заслужил уважение  самоотверженным, «галерным» трудом и полюбился  своим весёлым характером –  за доброй незлобивой  шуткой в карман не лез, порой смущая пузырянских  бабушек своими пикантными анекдотами про  интимные органы пузырянских  дедушек.
      Председатель, как опытный оратор, терпеливо  переждал волну  всколыхнувшихся эмоций,  успокаивающе поднял ладошку и продолжал свою речь  дальше:
      – Ни для кого не секрет, что с каждым днём мы  уверенно приближаемся к  самой знаменательной дате  всей нашей жизни, к Празднику , отождествляющему   собой трёхсотлетний юбилей Величайшего  Исторического события кардинальным образом  изменившего нашу с вами жизнь!  (Опять  аплодисменты,  но уже без эйфории). Вполне  естественно, что в народных массах растёт и зреет  желание как-нибудь по -особенному отметить это  знаменательное  событие Такое   желание понятно , и оно  органично вплетается в план торжественных  мероприятий, разработанных и утверждённых к  исполнению  «на самом верху ».
      При этих словах Председатель многозначительно  потыкал указательным  пальцем в небо. Собравшиеся  по  инерции  подняли головы и отследили указующее   движение однако  никаких знамений над головами не  обнаружили Погода стояла  не по-осеннему  солнечная  и безоблачная. 
      – В то же время, некоторые … . Не будем называть  имён и фамилий, да вы все  их и так знаете – вот они  сидят, субчики !–  тут Председатель обжёг огненным  взглядом Неугомонного и ещё в нескольких  активистов.  Так вот, некоторые, ну  те, кто любит  забегать дорогу  Начальству, пришли ко мне намедни с  провокационным, я бы так сформулировал,   предложением… Дорогу им, видите  лизахотелось  самовольно отремонтировать Мол, даёшь Великий  почин! А,  между прочим, в соседнем районе в связи с  ремонтом дорог у них, к сожалению,  увеличилась  людская смертность на этих самых дорогах. Мне уже  тамошний  председатель жаловался: мол, проблемка  появилась на ровном месте, то есть на  дороге – люди  гибнут массово, теряя на ровном асфальте остатки  бдительности.  Расслабляются, понимаешь ли!
     –  Более того,– продолжал Председатель , отхлебнув  из графина некоей  жидкости, плохо замаскированной  под чай.– Мы усмотрели в хитрых  инсинуациях  наших  горе-активистов плохо замаскированный намёк на,  якобы,  безинициативность и ничегонеделанье местного  Руководства. А это, скажу прямо,  форменная неправда  и плохо завуалированное  очернительство  Руководящих  Органов Мы, между прочим, в казённой избе всю ночь  не спали, всё решали с  заинтересованными лицами (тут  Председатель кивнул в сторону сидящего рядом  и  клюющего носом канцелярского отрока Димона), как  нам поторжественнее  отметить это исторически- юбилейное событие. И таки придумали! А что, если  нам всем миром в честь Трехсотлетия Праздника  построить мост через нашу  речку Грязнуху? Опять же –  полезное во всех смыслах начинание. Будет нашим  бабам да ребятишкам прямой путь через мост в лес, по  грибы да ягоды. Времена,  будем смотреть правде в  глаза, стоят непростые дополнительно подхарчиться  никому не помешает! К тому же эта наша местная  инициатива уже поддержана  самим Центром, и  включена в реестр Величайших строек нашего  любимого  пузырянского края. Высшее руководство  даже обещалось приехать и самолично  вколотить  первую сваю в будущий Царь-мост!
      Председательское мостостроительное предложение  было воспринято массами  неоднозначно, поскольку  было неожиданным и требовало всестороннего  осмысления
      – Так ведь уже пытались лет сто назад строить такой  мост, да только ничего не  вышло!– подал голос не до  конца пристыженный Неугомонный.– Места у нас тут  топкие, берега речушки сильно заболочены, вбили  десятка два свай и всё без  толку – сгнили, проклятые! А  те, что не сгнили , на следующую же весну  ледоходом  снесло нафиг. Вон, можете у старца Архивария  спросить, он в свои  «Хроники безумных лет» всё  записывает ! Говорит, что для потомков старается,  но,  скорее всего потихоньку компромат на всех нас  собирает!
      Архиварий, хоть и глухой как тетерев, но  запущенную в его адрес  провокационную речь  Неугомонного таки услышал. И тут же поспешил  откреститься : мол, он записывает в скрижали только  позитивные и победные  новости родного края, а всякий  негатив про нашу жизнь пусть запузырские враги  пишут, им не привыкать заниматься очернительством.  Да и пусть их, всё равно  –  историческая правда в итоге  наружу выплывет! Как  – тут старец запнулся,  подыскивая нужную формулировку (в голову пеочему- то первым делом лезли  какие-то фекальные глупости ) –  как оно бывает всегда!
      Председатель тем временем оглядел  разволновавшееся собрание мудрым  взглядом,  фирменно улыбнулся, отчего приподнявшиеся щёчки- яблочки  превратили его добрые рыбьи глазки в узкие  щёлочки, и выложил свой главный  «аргументальный »  козырь:
      – Так ведь с тех пор целый век прошёл Наука-то с  техникой на месте не стоят,  появились новые  материалы и эти, нано-технологии! Так что не  прикидывайтесь  дурачком, гражданин Неугомонный! К  тому же  – тут Председатель выдержал  интригующую  паузу  – в Центре обещали перебросить на эту  историческую  стройку дополнительные трудовые  резервы из соседних посёлков. Приедет  политически  активная правильно мотивированная студенческая  молодёжь – не  вам, неугомонные вы наши оппоненты,  чета!
      При упоминании о молоденьких мускулистых  студентах из Центра местные  красавицы тут же  свернули свой  потрепанный демографически- призывный  лозунг, заметно повеселели и  зашушукались. Информация была весьма и весьма  многообещающей, особенно если вспомнить  стройотрядовские гуляния прошлых  лет и  последовавшие за ними демографические взрывы, ещё  долго сотрясавшие  посёлок .
      Поднявшийся шум разбудил задремавшего  канцелярского отрока, он с  заметным трудом разлепил  глаза, мутно оглядел собрание и схватился за  колокольчик. Минут пять над площадью летал его  пронзительный медный звон,  пугая местных ворон и  галок, пока присутствующие немного не успокоились.  
      Чтобы окончательно рассеять все сомнения было  решено поставить  мостостроительный вопрос на  голосование.
      – Итак, кто «за»? Кто «против»? Кто «воздержался»?  Единогласно!–  удовлетворённо резюмировал  Председатель. При этом он старательно отводил  взгляд  от Неугомонного, который поднял сразу обе руки:  сначала одну после  вопроса «кто против ?», а потом и  вторую для верности, уже как  «воздержавшийся ». 
      Когда с первым пунктом повестки дня было  покончено, слово взял старец  Архиварий, уже давно  переминающийся возле импровизированной трибуны  в  ожидании своей очереди. Шамкая беззубым, как у  младенца, ртом, ответственный  за идеологию в Посёлке  старец стал витиевато и довольно путано излагать  присутствующим историю возникновения в Больших  Пузырях всенародного  Праздника. Все , от мала до  велика , знали её основные постулаты наизусть однако   каждый год Архиварий, копаясь в древних  манускриптах, выискивал (а, может, и  сам придумывал)  какие-то дополнительные свидетельства очевидцев. В  результате  история трёхсотлетней давности обрастала  всё новыми, порой даже  взаимоисключающими  подробностями. Поэтому всякий раз слушать старца  было  довольно интересно.
      По словам книжного червя согласно последним  уточнённым и расширенным  даннымдело обстояло  примерно так…
     3.
      Однажды, а именно триста лет тому назад, одним  жарким июльским вечером  местные жители стали  свидетелями необычного атмосферного явления. Из-за  далёкого горизонта, рядом с огненным шаром  уходящего на ночной покой  Светила, появился вдруг  маленький, такого же кроваво-красного цвета шарик,  который стал медленно двигаться в сторону Посёлка,  постепенно увеличиваясь в  размерах. Наиболее  дальнозоркие из пузырян со временем разглядели, что  по  быстро темнеющему закатному небу к ним летит  шар, красивый, будто  огромный  мыльный пузырь.  К  шару  снизу была привязана плетёная корзина, вроде  тех, с  которыми пузырянки ходили в ближайший лес по  грибы, но гораздо большего  размера. Из корзины, на  головы удивлённых поселян сыпались разные полезные  в  быту предметы: мешки с песком, таким необходимым  при строительстве, разные  пищевые продукты и даже  одежда. Это было что-то нереально-сказочное, сродни  манны небесной из стародавних преданий! Обомлевшие  поселяне , раззявив рты заворожено наблюдали, как  шар, стремительно приближаясь к земле, налетел на  высоченный тополь, растущий рядом с Казённой избой,  запутался обвивающими  его бока верёвками за ветви и  моментально испустил дух Сморщившись он  плюхнулся посреди центральной площади Посёлка,  утратив  при этом всю свою  первоначальную красоту и  праздничную нарядность .
      Из-под перевернувшейся при падении корзины  наружу выбрался авиатор –  небольшого росточка  лысоватый мужичок  – и приветственно помахал  оторопевшему местному населению своей видавшей  виды кепкой.  Справедливости ради следует заметить,  что никто из присутствующих в тот  момент даже и не  догадывался, что присутствует при Историческом  событии, о  котором вскоре будут сложены легенды,  написаны поэмы и поставлены разные  театральные  действа .
      – Товаисчи!– обратился незнакомец к поселянам,  приятно картавя.–  Еволюционный пеелёт, о  необходимости котоого всё вьемя говоили босяки,  завейшился! У -ааа, товаисчи!
      Раздались жиденькие хлопки, вызванные не столько  малопонятной речью  таинственного незнакомца,  сколько традиционным для поселян радушием и  гостеприимством. 
      После короткого протокольного общения с   тогдашним местным Руководством  (обычные  формальности: имя, фамилия, год рождения, откуда  прибыл, цель  прибытия, есть ли родственники за  границей, был ли на оккупированных  территориях,  имеет ли судимости и если да – то по какой статье),  началась  неофициальная часть встречи. Авиатору  вручили традиционный каравай и целую  пачку  поваренной соли, а восторженная детвора преподнесла  огромный букет  цветов и поклялась учиться, учиться и  ещё раз учиться
      Воздухоплаватель поблагодарил всех  присутствующих за поддержку и  попросил у тогдашнего  Председателя временного политического убежища, как  лицо, преследуемое ретроградами от науки за свои  революционные идеи в  области использования  летающих пузырей для развития народного хозяйства.  Получив согласие, он временно поселился в скромном  шалаше на околице  Посёлка, сожительствуя  там с  местным активистом Зиновием. В этом шалаше  Величайший из Великих принимал ходоков,  забредавших в эти периферийные  места поглазеть на  человека прилетевшего по небу из дальнего Запузырья.  Там   же он  учил местных кухарок управлять  государством, а приказчикам среднего  звена разъяснял,  как им лучше  реорганизовать РАБКРИН. Что из себя  представляет этот самый РАБКРИН никто толком не  знал, поскольку в Посёлке  такого дива испокон веку не  водилось. Однако листочки с инструкцией по его  реорганизации, исписанные бисерным, легко  узнаваемым, но довольно  трудночитаемым почерком,  тогдашний Архиварий (пра-пра-прадед нынешнего)  трепетно сохранил для потомков  – авось когда-нибудь и  понадобятся , в  отдалённом будущем … 
      Рассказывал Величайший и про таинственного  Призрака, который, до поры до  времени, бесцельно  бродит по загнивающему Запузырью, но когда-нибудь  всё- таки доберётся и до здешних замшелых мест. Этим  Призраком потом ещё долго  пузырянские мамки пугали  своих непослушных мальцов: мол, не будешь кушать  кашку – придёт ночью Призрак и заберёт тебя в  мрачное Запузырье, к страшный  гейропеоидам. Там  тебе и конец будет, ибо в тех краях для людей не жизнь,  а  сплошное мучение!  Многим, особо впечатлительным  деткам , этот страшный  Призрак иногда даже снился по  ночам, вызывая у бедняжек непроизвольное  мочеиспускание.
      Почему новые идеи были так восторженно приняты  местным  народонаселением и получили практически   единодушную поддержку? Тут, мне  кажется,  необходимо сделать небольшое, но архиважное  отступление о феномене  «любителей бесплатного  кино» в Больших Пузырях.
      Так уж исторически сложилось, что , начиная с  древних пра-пра-пра-пузырян, в  этих благословенных  краях незримо витала всенародная идея о Шаре. И даже  не  о воздушном шаре, которого в те далёкие времена  никто и представить себе не  мог, а просто о Шаре, как  о некоем экономическом понятии, в смысле  дармовщинки , запростотаковки и халявщинки. Чтоб  эдак взмахнуть рукой (или  рукавом, волшебной  палочкой, пером Жар-птицы), и тут же всё, чего только  не  пожелаешь и даже то, что «незнамо что», чего и не  нафантазируешь, само тебе с  неба и свалится. Поэтому  народный эпос и сохранил для потомков извечные  чаяния их дедов-прадедов о скатерти-самобранке, о  гуслях-самогудах, о  самодвижущейся печке, на которой  можно рассекать по околицам, давя  зазевавшихся кур.  На худой конец, так сказать «для малоимущих слоёв  населения», сойдут и обычные кирзовые сапоги- скороходы. Вот так постепенно в  лексикон местных  жителей, наряду со словами «даром», «дают» и  «выбросили»  (это, между прочим, не о мусоре каком- нибудь бросовом, а о вполне приличных,  зачастую даже  запузырянских продуктах и товарах), прочно вошло  новое  экономическое выраженьице «на шАру».  Поначалу оно звучало несколько иначе –  «на шаре», в  том смысле, что прилетит вдруг Волшебник на  воздушном шаре и  бесплатно покажет кино…
      В общем, как говорится, зёрна нового Исторического  учения о социальной  справедливости – мир хижинам,  война дворцам!– упали на благодатную почву и  дали  кустистые всходы.
      Когда, куда и каким образом исчез потом  Величайший из Великих , никто  доподлинно не знал. В  последующих исторических документах и  расследованиях  имелось много разных, а порой даже  взаимоисключающих предположений. Одни  утверждали, что ему удалось с помощью местных  умельцев починить свой  летающий шар. Эту версию  особенно активно поддерживали предки нынешнего  изобретателя Неугомонного, которые, по их же  свидетельствам, и были теми  самыми умельцами.  Другие исследователи поговаривали, что Величайший  ушёл  зимой того же года, на лыжах преодолев  замёрзшие к тому времени окружающие  Посёлок  болота. Третьи твердили про какой-то спецпоезд, про  паровоз, который  «вперёд лети!» и опломбированный  голубой вагон, увезший его в Центр  метрополии. Эта  версия никак и никем не подтверждалась на сто  процентов и ,  скорее всего , была фейковой, поскольку в  окрестностях никакой железной дороги  и даже  узкоколейной ветки испокон веку не имелось. О чём  свидетельствовали  многочисленные и безрезультатные  археологические раскопки.
      В народе ходили какие-то неясные слухи, будто  Величайший из Величайших,  добравшись до Центра,  собрал там  немалую группу единомышленников, и  однажды они за семь дней смогли «потрясти мир».  Счастливчики клялись и  божились, что были  свидетелями разных невиданных доселе чудес: раздачи  трудящимся  в собственность заводов и фабрик, селянам  – необъятных земельных  наделов, а городским жителям  – золотых унитазов в их ватерклозеты. Из уст в  уста  передавались пророчества Величайшего про светлое  будущее всего  человечества, в котором каждому  воздастся по его потребностям исходя из его  способностей. Такая заманчивая перспектива не могла  не радовать местных  жителей. В первую очередь  осчастливились славные потомки былинного витязя  Ильюши Муромскаго , у которого, по свидетельствам  очевидцев, имелись не  только колоссальные  способности (попробуй-ка, просиди бездвижно на печи  тридцать лет и три года, пальцем об палец не ударив!),  но и не менее  колоссальные потребности: мамка,  млеко, яйки, буттер  – давай, давай
     Потом, подуставши от революционных  преобразований, Величайший ушёл в  мир легенд, а  бразды правления достались  его верному ученику и  последователю,  вошедшему в Историю как Культовая  Личность. И если «номер Первый» был  личностью  планетарного, если даже не галактического масштаба  (недаром с ним  встречался и брал интервью  знаменитый в те годы писатель-фантаст Герберт  Уэльский), то  «номер Второй» хоть и пошёл дальше  своего гениального  предшественника,  но всё равно  остался в памяти как фигура регионального  размаха.  После него Величайшие  на горизонте уже не  появлялись вовсе, только  сплошь Великие, да и те были  всё мельче и мельче. Как в той детской деревянной  игрушке-матрёшке, где в одну куколку вкладывается  другая, внешне очень  похожая, но гораздо меньшего  размера.
      Неудивительно, что с годами непродолжительный  визит Величайшего в  Посёлок оброс всё новыми  захватывающими подробностями. Представители  династии Архивариев писали об этом Историческом  событии научные трактаты,  кто был не силён в грамоте  – занимались устным народным творчеством, слагая  былины, переходившие из поколения в поколение.  Особенно трогали чистые и  бескорыстные души  поселян проникновенные слова о том, что «Прилетит  вдруг  Волшебник и бесплатно покажет кино». Именно  эти слова про кино и натолкнули  в последствии  известного поселкового изобретателя и  рационализатора  Неугомонного на величайшее  Открытие. Они, и ещё обычные вроде бы мыльные  пузыри, запускаемые местными сорванцами в те  минуты, когда им нечего было  делать. Впрочем, об  этом Открытии следует рассказать подробнее.  
     4.
      Одним жарким летним  утром  местный изобретатель  и рационализатор  Неугомонный занимался тем, что  угрюмо подметал центральную площадь  Посёлка и  прикидывал в уме, как бы половчее интенсифицировать  и  автоматизировать этот скучный процесс. Мести ещё  предстояло долго, часа  полтора, а суммарно аж сто  двадцать – именно такой срок  общественно-полезных   работ присудил ему поселковый сход за «системное  тунеядство и высказывания,  порочащие руководящую  роль и место в Истории единой и любимой Партии, и её  лучшего представителя в лице Председателя посёлка в  частности». Поводом для  столь сурового наказания  послужил недавний безрассудный и явно антинаучный  эксперимент Неугомонного К огромному удивлению  поселян и самого  экспериментатора, вдруг  обнаружилось, что чтение поселковой корове Зайке  философских трудов Величайшего , в девяноста  из ста  процентов случаев вызывает  у бурёнки  заметное  снижение надоев! А от крылатых изречений  Председателя, не  так давно распечатанных на  ротапринте в местной типографии под грифом «для  служебного пользования», молоко имеет свойство  вообще моментально скисать. 
      – Братцы, не виноватый я!– пытался оправдываться  обвиняемый.– Я же хотел  как лучше! Вот, даже у  Величайшего сказано : «Лучше – меньше? Да, лучше! ».  Нам намедни сам Архиварий на политинформации  зачитывал эти мудрые слова,  разве не так?
      – Протестую!– взвился книжный старец, гневно  потрясая потрёпанным  томиком философских работ  Величайшего.– Подсудимый явно передёргивает!  Вот  здесь написано: «Лучше – меньше, да лучше»! В смысле  – качественнее!  Нетленные труды классиков надо не  только слушать в пол уха на лекциях, но и  читать в  первоисточнике! Для того вас, неучей, и грамоте  обучили и избу- читальню построили, чтобы вы,  значится, работали над собой и повышали  каждодневно  свой общеобразовательный уровень…
      Обиженный Председатель требовал немедленно  сослать Неугомонного на  мелиоративные работы в  соседнее болото, аргументируя тем, что его  начальственному авторитету и престижу среди  подчинённых был нанесен  непоправимый урон Есаул  местного козячьего воинства предлагал перед этим  даже высечь несчастного экспериментатора, причём  провести акт наказания  прилюдно, дабы другим  неповадно было. Однако сторона защиты вполне  резонно  возражала, что других-то изобретателей и  рационализаторов в посёлке как раз и  нету. А посему  нечего калечить такого ценного сотрудника – пускай он  лучше в  качестве наказания  придумает что-то полезное   для народного хозяйства ! В  общем, Неугомонный ещё  довольно легко отделался : общественные работы,  покаянная речь плюс письменное обязательство  изобрести уже к концу текущего  месяца «что-нибудь  стоящее». Правда, злобный старикашка Архиварий ещё  настоял на том, чтобы провинившийся  законспектировал все двадцать четыре  тома полного  собрания сочинений Величайшего, а также выучил  наизусть все  крылатые афоризмы и цитаты  Председателя – в качестве компенсации за  нанесённый  ему моральный ущерб
      Итак, «быстрый разумом Невтон» с отвращением  размахивал метлой  и глотал  поднятую пыль,  натужно  размышляя как бы подключить к этому делу недавно  реанимированный паровой двигатель.  Опальный  рационализатор  в своих думах  был уже почти в пол  шага от изобретения революционного клинингового  устройства, которому он загодя даже придумал  название –  «пылесоска », но тут  его внимание отвлекла  стайка мальчишек развлекающихся запусканием  радужных мыльных пузырей.
      – Ишь ты, веселятся спиногрызы !–  констатировал  неприязненно   Неугомонный.– Золотая пора жизни ,  родительский «коммунизм»: одет-обут,  накормлен,  никаких  тебе забот, никаких хлопот А ведь мы в их  возрасте уже  вкалывали не по детски, плотины строили,  болота осушали, выполняли и  перевыполняли! И что  получили в благодарность? Пупочную грыжу и грамоту  «За доблестный труд»! 
      Тем временем пацаны, заранее видимо условившись,  поднапряглись и  одномоментно выпустили такую   мощную струю пузырей, что, при практически  полном  отсутствии на тот момент ветра, те образовали  сплошную плотную  завесу, переливающуюся всеми  цветами радуги. Неугомонный, залюбовавшись со  своего наблюдательного пункта результатами такого  бульбомётства, вдруг вполне  отчётливо увидел на  мыльной поверхности какую-то непонятную картинку,  сложившуюся буквально на доли секунды из отдельных  фрагментов-пузыриков.  Ему почудилось, будто на него  внимательно и строго поглядело чьё-то  незнакомое  лицо : он разглядел большую лысину, глубоко  посаженные рыбьи  глазки и толстые губы, блестящие,  будто их хозяин только что откушал блинов со  сметаной. Губы заметно шевелились, но ничего не было  слышно. Картинка  промелькнула словно мимолётное  виденье, озадачила невольного наблюдателя и  исчезла,  вместе с породившими её, но тут же лопнувшими  мыльными  пузырями … 
      Весь остаток дня и практически всю ночь  Неугомонный размышлял о природе  необычного  явления. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, он  уже был на  площади и с нетерпением ждал юных  пузыремётов. Уже после первых пробных  запусков  выяснилось, что наблюдаемый вчера оптический  эффект действительно  имеет место, но наблюдается  лишь при определённом угле  освещения  солнечными  лучами, плотности мыльных пузырей как носителя  изображения, и  при полном отсутствии ветра. Причём  исключительно в том случае, когда  эксперимент  проводился рядом с наполовину засохшим тополем, что  сиротливо  высился рядом с канцелярской избой. Когда- то давно, попавшая в тополь молния  расщепила его  верхушку надвое, образовав что-то вроде большой  двузубой вилки  или латинянской литеры « . Немного  поразмыслив над физической основой  процесса,  изобретатель уволок из плохо охраняемого местного  краеведческого  музея экспонат под названием «Цепь,  потерянная Пролетариатом во время  Великой  Октябрьской Смуты. 1917 год, железо». 
      Обмотав цепь вокруг ствола тополя на манер  соленоидной катушки,  изобретатель добился более  яркой и чёткой оптической картинки, но звук у  изображения так и не появился.  Несколько месяцев  Неугомонный трудился над  механизмом непрерывного  запускания пузырей для создания устойчивой  экранной  поверхности – «плазмы», и обдумывал проблему со  звуком. Решение  оказалось простым и революционным  одновременно, как и всё гениальное. На  один из  тестовых сеансов «пузыревидения» был приглашён  местный детина по  прозвищу Губач – абсолютно глухой  и малограмотный тип не прочитавший за  всю жизнь ни  одной книжки, но умеющий великолепно читать по  губам. И  пошло, поехало! Никогда ещё в посёлке не  радовались очередному изобретению  Неугомонного,  как в тот вечер, когда изумлённым пузырянам и  пузырянкам был  продемонстрирован «пузыревизор» , и  они осознали все преимущества нового  источника  интересной и полезной информации.  
      Как обычно, вначале сеанса шла информационная  программа «Вести  отовсюду». А под конец, как  вишенка на торте – очередные серии «Понтов», так  любимых мужским населением Посёлка, и  слезоточивый сериал «Кукиш  надежды», специально  для милых дам любого возраста.
     На переливающейся поверхности пузырящегося  оптимизмом экрана вполне  отчётливо можно было  рассмотреть несколько искривлённые, но всё равно  легкоузнаваемые и любимые лица ведущих, знакомящих  зрителей с событиями  уходящего дня. Сначала шёл блок  местных новостей: столько-то урожая уже  собрано в  закрома, столько-то угля выдано «на горА», столько-то  передовиков  производства взяли на себя повышенные  обязательства. Мелькали счастливые  улыбающиеся  лица, охапки цветов, вымпелы, переходящие из рук в  руки знамёна  и почётные грамоты. Потом шёл большой  блок «Новости из Запузырья», картинка  сразу теряла  цветность и яркость, казалось там, в далёких  запоребриковых  странах, всегда царит глубокая ночь. И  в этой непроглядной ночи и тревожной  мути, бедные  племена гейропеоидов жестоко угнетаемые местными  олигархами,  из последних сил выбарывали в  бесконечных уличных демонстрациях и шествиях  жалкие крохи своей, вконец прогнившей, демократии.  Улыбчивый ведущий,  комментируя эти шокирующие   кадры, говорил о грядущем дне освобождения и  присоединения  всех несчастных запоребриковых  жителей  к «единой семье  братских народов», и ещё что- то пользе ядерного пепла в качестве  предварительного  удобрения далёких и запущенных заокеанских земель
     В конце передачи, как обычно, шёл прогноз погоды.  Перед глазами замелькали  карты разных  географических местностей, испещрённые красными и  синими  стрелками, словно направлениями  предполагаемых танковых ударов.  Симпатичная  девушка-метеоролог показывала зоны высокого и  низкого  давления, и направление преобладающих в  каждой местности ветров. Когда её  указка добралась до  тех территорий Запузырья, что  «на дальних подступах»,  она  поспешила успокоить зрителей, заявив, что там  будет стоять солнечная и  безветренная погода с  хорошей видимостью, что в свою очередь будет  способствовать точному и результативному  бомбометанию наших доблестных  «соколов». А вот в  районе Больших Пузырей дней погода может  значительно  ухудшиться и даже ожидаются… 
     Что именно ожидается – то ли осадки, то ли посадки  – ответственный за  озвучку немого изображения Губач  (единственный в Посёлке, кто умел читать по  губам)  недопонял, так как буквально на секунду отвлёкся,  переместив своё  внимание с ярко накрашенных губ  ведущей на её глубокое декольте. Впрочем,  местный  народец сызмальства учился извлекать и  расшифровывать информацию,  запрятанную  исключительно между строк, поэтому на всякий случай  приготовился к худшему: уж если разговор зашёл о  «посадках» – то точно об  «яровых ». Да и как же иначе,  если кольцо врагов с каждым годом всё теснее  сжимается вокруг родимых пузырянских болот,  поросших белыми кувшинками,  беззащитными и  невинными, словно невесты. Даже вчерашние как бы  друзья, и  то норовят всадить нож в спину или куда  попадётся, а уж про родных, местных  перевёртышей и  говорить не приходится. Правильно сказал как-то  Председатель:  «Чем лучше мы с вами будем жить, тем  больше у нас будет заводиться разных  врагов, внешних  и внутренних, готовых гадить на наши ценности, как  долгоносики в манной крупе». Пожалуй, лучше и не  сформулируешь!
      Разумеется, первому общественному просмотру  предшествовал «закрытый»  показ эффекта  «пузыревидения с озвучкой» перед специальной  Высокой  Чрезвычайной Комиссией в составе:  Председатель (глава комиссии),  канцелярский отрок  Димон (секретарь), Есаул местного козячьего воинства,  и  старец Архиварий. Лучшую половину человечества  представляла передовая  доярка Алёна (на данный  момент временно исполняющая обязанности  любовницы Председателя) Новое изобретение  Неугомонного в целом было  одобрено, и  рекомендовано к внедрению в поселковые массы  после  некоторой  доработки. В частности, Архиварий настоял  на том, чтобы во время сеансов  рядом с Губачом  находились как минимум два специальных Цензора.
     –  А вдруг он в процессе этой самой «озвучки»  начнёт вдруг какую-нибудь  отсебятину нести?–  аргументировал старец свои подозрения.– Губач, как  мы все  знаем, парень недалёкий, но физически  крепкий, одному человеку с ним никак не  справиться !
      Посовещавшись, решили: буде Ответственный за  озвучку начнёт плести явную  ахинею, нецензурно  выражаться или призывать к свержению поселкового  Руководства и изменения Существующего  Общественного Строя  (спьяну, или по  врождённой  дурости) – выключать звук методом купирования его  носителя  ударом в скуло справа. При этом второй из  приставленных к Губачу блюстителей  нравственности  должен будет в этот момент подавать особый сигнал,  дудя в  специальную дудку «вувузелу»: пи-и-ии-и-б! Тем  самым, объявляя  присутствующим, что для их же  пользы было пресечено озвучивание чего-то  предосудительного, недостойного ушей праведных  пузырянцев. В случае особого  буйства Губача, второй  Цензор должен был помочь первому ударом слева.  
     5.
      Поздним вечером того же дня, после собрания и  очередного сеанса  «пузыревидения», в холостяцкую  избу Неугомонного вдруг пожаловал  Председатель.  Вынув из-за голенища сапога бутылку «шишника»,  представитель  власти дал понять, что явился не по  служебной надобности, а частным порядком.  Напрягшийся поначалу изобретатель немного  расслабился , и полез в кадку с  соломуром за закуской.  После долгих исканий в его растопыренную пятерню  попался , наконец , малосольный огурчик, который и  был по-братски поделен  надвое. Выпили, похрустели  огурцом, ещё раз выпили и долго молчали.  Председатель не знал, как ему половчее начать излагать  суть довольно «тонкого»,  деликатного дела, а  Неугомонный не знал, как себя вести с начальством в  неформальной обстановке – продолжать ли своё  обычное фрондёрство или же  снизойти до  демократического панибратства.
      – Есть у меня к тебе одно дельце,– разродился  наконец Председатель.– Я бы  сказал: государственной  важности дело, спец-сов-секретное! Да вот не знаю,  можно ли доверить его тебе, али нет. Уж больно ты,  Неугомонный, мужик  непредсказуемый. Одно слово –  изобретатель! Ты, кстати, на меня обиды не  держишь за  сегодняшний «разгон»?
      Неугомонный отрицательно помотал головой, но ни  слова не проронил – а  вдруг в сенях притаился  канцелярский отрок Димон и весь разговор  записывает  в  скрижали?
      – Вот и хорошо, что против генеральной линии  Партии зла не затаил. Я тебе по  секрету больше скажу:  я тебя, дурачок, от большой неприятности спас! Вот в  соседнем районе за самовольный ремонт дороги  одному местному торопыге- активисту немалый штраф  присудили, аж двадцать пять тысяч ржупликов Приехала, понимаешь ли, комиссия из самого Центра,  начала разбираться и  выяснилось, что этот субчик не  просто так ремонт дороги затеял, а чтобы ему  было  сподручней по ней контрабандный товар тайком возить  из Запузырья в  наши края. Так то!
      Председатель встал, прошёлся по комнате, заглянул  в бочку с соломуром,  постоял, прислушиваясь, возле  двери, и, снизив голос до шёпота, перешёл к  главному,  предварительно вытребовав у Неугомонного расписку о  неразглашении
      Тайное дело государственной важности заключалось  в следующем.  
      В последнее время связь посёлка с Центром  осуществлялась из рук вон плохо –  периодически и  ненадёжно. Телефонные провода ещё месяц назад были  аккуратно срезаны неизвестными преступниками и  сданы в пункт скупки цветных  металлов ; Почтарь  (единственный владелец двухколёсного средства  передвижения марки «лисапед») уже неделю пил по- чёрному и обязанностями  своими манкировал.  
      – Можно, конечно, воспользоваться голубиной  почтой,– вслух рассуждал  Председатель, как бы делясь  доверительно тайнами поселковой канцелярии.– Но  ведь охотничий сезон в самом разгаре! Наши стрельцы   спьяну палят во всё, что с  крыльями , будь то дикая утка,  будь то белый почтовый голубь. Вот я и подумал – а  не  послать ли нам гонца в Центр на  воздушном шаре?  Выбор пал на тебя, как  на самого технически  грамотного в Посёлке человека , который может  справиться  со сложным воздухоплавательным  оборудованием . Я дам тебе письмо Высшему  Руководству и соответствующие документы,  подтверждающие твой статус Посла,  а перед отлётом  скажу, что надо будет передать на словах. В общем –  дело  плёвое, но очень ответственное.
      – А где мы этот шар-то возьмём?– заинтересовался  Неугамонный.
      – А вот теперь переходим ко второй части  нашего  праздничного концерта !–  снисходительно улыбнулся  Председатель.– Пиши, парень, ещё одну расписку о  неразглашении гостайны. Сейчас я тебе такое расскажу,  что если бы не эти, ну  фарс-минорные обстоятельства,  то лучше бы тебе этого и не знать. Спокойнее бы  спалось!
      Пока будущий Посол при свете лучины корябал  расписку, Председатель ещё  раз обошёл все углы  комнаты, поплотнее прикрыл двери, накрутил патефон,  сначала долго шипевший, а потом хрипло  исторгнувший из своей трубы «калинку- малинку», и  поинтересовался у Неугомонного свистящим шёпотом  прямо в ухо:
      – Ты в нашем краеведческом музее давно был? Не  забыл ещё, какая ценная  реликвия там , в Красном  уголке под стеклом выставлена, так сказать для  всеобщего обозрения и поклонения? Правильно – наш  самый наиценнейший  экспонат: корзина и оболочка  воздушного шара, на котором когда-то к нам  прилетел  сам Величайший из Великих! Вот на нем и полетишь!
      Председатель снисходительно похлопал по плечу  уже порядком захмелевшего  Неугамонного , мол  –  дошло, наконец? И предупредил строго:
     –  Только ты об этом – никому! Нельзя у людей  отнимать веру в святые  реликвии, пускай думают, что  они неподвластны законам времени, равно как и  единственно правильное и бессмертное учение  Величайшего. А он, как известно,  живее всех живых
      Тут голос Председателя дрогнул , и скупая мужская  слеза предательски  выступила в уголках его  погрустневших глаз За самого человечного из людей,  когда-либо родившихся на планете, выпили стоя.
      Неугомонный , хоть и очумевший от обилия  совсекретной информации из  всего услышанного всё  же вычленил главное: лучше бы он тех расписок «о  неразглашении» не писал вовсе. Лучше бы он вообще  притворился больным,  сделал бы себе «самострел»  ягодицы или на худой конец  упился бы с Почтарём  вусмерть, но всего этого бы не слышал и в данном  мероприятии не участвовал.  Но, как говорится –  поздно, История сослагательного наклонения не  признаёт Не помог изобретателю даже припасённый  напоследок «железный» аргумент:
     –  А как же люди-то воспримут подобное  святотатство, чтобы на священной  Исторической  реликвии в небеса вдруг поднялся простой смертный?  Причём  человек непартийный, с подмоченной  репутацией, судимый (не забыл,  Председатель, как  недавно меня к общественным работам приговорил,  метлой  махать?) и даже имеющий в своём роду  репрессированных !
      – А никак не воспримут!– успокоил Председатель, не  заметив в словах  Неугомонного скрытой иронии.–  Полетишь завтра в ночь, тайно, чтобы ни одна  живая  душа, кроме посвящённых, не увидела. Так оно и  безопасней будет – никто  ненароком не подстрелит, ни  свои, ни чужие. Ориентироваться будешь по звёздам  и  луне, а ещё я тебе могу школьный компас дать и глобус  – чай не заблудишься! 
      Допив остатки «шишника », заговорщики послали за  подмогой, которая и  явилась вскоре в лице Есаула  вместе с ещё одной спиртосодержащей ёмкостью,  после  чего уже втроём стали уточнять детали предстоящей  операции. После  долгих споров было решено:
      Во-первых, с десяти ноль-ноль завтрашнего вечера  объявить в Посёлке  комендантский час, якобы ввиду  возросшей опасности появления в районе  разведовательно-диверсионных групп из вражеского  Запузырья.
      Во-вторых, предупредить жителей, чтобы всю ночь  они не выходили из своих  домов, не открывали окон,  плотно закрыли ставни и надели противогазы.  Объяснить такие меры внезапным проведением в  районе радиологическо- химических учений  Гражданской Обороны .
      В-третьих, дабы никто не обратил внимания на  пропажу из Музея реликвий  Величайшего одного из  наиглавнейших экспонатов , на время отсутствия  Неугомонного с историческим шаром закрыть Музей,  якобы на санобработку  перед Праздником.
      В-четвёртых, чтобы избежать ненужных вопросов «А  куда это запропастился  наш изобретатель- рационализатор?» населению Посёлка объявить, что  Неугомонный за свою подрывную антиобщественную  деятельность посажен на  неделю под домашний арест,  и для пущей убедительности поставить у его дома  человека с ружьём.  
      Кроме Председателя, Есаула и Неугомонного в  качестве временно  исполняющего обязанности  Чрезвычайного и полномочного Посла, к секретной  операции были привлечены ещё трое плечистых  активистов, согласившихся  поучаствовать в погрузочно- разгрузочных работах за бутылку «шишника», а так  же  корова-рекордсменка Зайка (Заря коммунизма), в  качестве тягловой силы для  телеги с необходимым  оборудованием. Бойцам самообороны было приказано  осуществлять патрулирование Посёлка после  наступления комендантского часа   как минимум в  течение недели вплоть до особого распоряжения, а  точнее – до  возвращения Полномочного Посла из  командировки .
      – И чтобы ни одна собака даже носа на улицу по  ночам не высовывала !–  напутствовал Есаул своё  воинство, грозно потрясая нагайкой. 
     6.
      Ровно в полночь спецоперация вышла на  завершающую стадию. Шар был  надут, погода полёту  благоприятствовала – ветер дул в нужном направлении,  в  сторону Центра Из-за небольших весёлых облачков  периодически выглядывала  лунаоблегчая будущему  воздухоплавателю ориентировку на местности.  Неугомонный сложил в корзину шара провизию и  тёплую одежду, а также  тщательно отутюженный  парадный костюм-тройку. Костюм был выдан ему  лично Председателем под расписку, исключительно на  время командировки,  дабы не позорился в Центре перед  тамошним начальством своим засаленным  ватником .  Кроме всякой необходимой в полёте мелочи в корзину  был погружен  какой-то длинный непонятный предмет,  тщательно завёрнутый в мешковину, а  также  реквизированный у ещё не вышедшего из запоя Почтаря  велосипед.
      – Это ещё тебе зачем?– подозрительно  поинтересовался Председатель, вполне  справедливо  подозревая Полномочного Посла в попытке  несанкционированного   провоза  в Центр  поселковой  собственности, с целью последующей продажи   материальных ценностей на тамошней барахолке.
      – Пусть будет, как запасной вариант!– успокоил  Председателя Неугомонный.–  А то вдруг шар не  дотянет до Центра, свалится где-нибудь на пол  дороги?  Вот  тогда лисапед и сгодится, всё-таки не пешком идти !
      Растроганный таким проявлением ответственности,  Председатель  прослезился , крепко обнял авиатора и  вручил ему перемотанный бечёвкой и  заляпанный  сургучом конверт вместе с привязанной к нему ручной  гранатой РГД- 217. Это, объяснил он, на самый  крайний, непредвиденный случай. Мало ли что  может в  пути приключиться? Но что бы там не было – ни  послание, ни  воздушный шар ни и тем более сам Посол  не должны попасть в лапы к врагам ни  внутренним, ни   внешним
      – Ты там, в Центре, не задерживайся!– напутствовал  аэронавта Председатель.–  Отдай письмо кому надо, а  на словах напомни, что, мол, ждём кого-нибудь из  Высшего Руководства к нам в Посёлок, на празднование  Праздника. Чтобы  торжественную речь произнёс и  поселян поздравил, наградил за успехи в честь  трехсотлетия Исторического события. И чтобы освятил,  понимаешь ли, своим  присутствием начало нашей  Великой стройки, чтоб, значит, лично  засвидетельствовал акт вбивания первой сваи будущего  моста. Народ будет очень  такому визиту рад, а уж за  нами не заржавеет – и угостим, как полагается, и с  собой на дорожку дадим, пусть только приезжают! А  сам-то постарайся вернуться  аккурат в день Праздника,  желательно с первыми лучами солнца, чтоб это  выглядело символично В плане наглядной агитации –  вроде как реконструкция  Исторического события. Через  пару дней как раз ветер переменится, из Центра в  нашу  сторону задует, так, по крайней мере,  Синоптик обещал  – у него уже второй  день левое травмированное колено  крутит…. Ну, вот, собственно и всё. Давай,  что ли,  прощаться!
      Постояли, выпили «на посошок», помолчали,  покурили, думая каждый о своём.  Председатель мечтал  о предстоящем карьерном росте, в случае успеха  операции,  Есаул уже прикалывал мысленно себе на  грудь четвёртого по счёту «Георгия» Мысли  Неугомонного были туманны и не поддавались  сканированию.  
      Осенняя ночь была удивительно  прозрачна и тиха и  только вдалеке слышался  стук колотушек патрульных,  обходящих дозором улочки Посёлка и будящих уже  уснувшее население успокаивающими возгласами :  «Жители Больших Пузырей,  можете спасть спокойно!  Всё под контролем!».
      Если бы среди провожающих находился хоть один  лирически настроенный  поэт, он, проникнувшись  значимостью момента, наверняка написал бы какие-  нибудь светлые, романтические строки, что-то о   «заправленных в планшеты  космических картах » или о   «штурмане, проверяющем в последний раз  маршрут …».   Но поэтов в Больших Пузырях уже давно не водилось.  Профессия  эта считалась не престижной , и даже  приравнивалась налоговыми и  правоохранительными  органами к завуалированному нахлебничеству.   Старожилы поговаривали, что в былые времена  отлынивающего от общественно  полезных работ поэта  могли даже и посадить, припаяв нехилый срок  «за  тунеядство».
     7.
      Несмотря на все принятые меры, пролёт  Неугомонного над Посёлком не  остался совсем уж  незамеченным. Так, местная половая активистка Груша,  девушка с пониженной социальной ответственностью в  тот момент занималась  на сеновале любовью с  очередным возлюбленным. Пребывая в классической  позе  «лёжа на спине, ноги на ширину плеч», Груша  мечтательно смотрела через плечо  сопящего партнёра  на россыпь звёзд и луну, бесстыдно заглядывающую на  сеновал через дыру в крыше. Внезапно овал ночного  светила перекрыл некий  летящий объект,  переливавшийся в проходящем лунном свете всеми  цветами  радуги, и какой-то инопланетянин очень на  кого-то похожий помахал девушке  рукой и вроде даже  послал ей  воздушный поцелуй.
      – Ух, ты-ы-ы!– восторженно вскрикнула Груша .
     –  А ты думала!– загордился сопевший сверху  полюбовник, приняв девичьи  восторги на свой счёт,  мол – знай наших!
      – Да я не о том, дурачок! Тока что своими глазами  НЛО видела, красивое  такое, переливчастое, как  мыльный пузырь И еронавт в ём летевший  – ну прям  вылитый актёр   Ванюша Распрекрасный мне  улыбнулся!
      – Так то по научному называется «оргазм» , глупая !  Высшая степень  сладострастного ощущения в процессе  полового акта! – проявил определённые  познания в  вопросах секса полюбовник, что, несомненно, делает  ему честь. К  сожалению, История не сохранила имени  этого сексуально грамотного товарища,  впрочем , это и  не важно для данного повествования.
      Вторым незарегистрированным соглядатаем был  старик Архиварий.   Въедливый и дотошный старикашка  сразу понял, что в Посёлке будут  происходить какие-то  важные события, на которых его, заслуженного и  проверенного летописца , почему-то не пригласили.  Поначалу Архиварий хотел  обидеться, но потом  профессиональное чувство ответственности взяло верх,  и он  ещё с вечера затаился в пустующей деревянной  будке голубятни , с  двадцатикратным биноклем и  пишущими принадлежностями: гусиным пером,  чернильницей-непроливайкой и куском бересты для  записей И вот после  полуночи изрядно подмёрзшему  наблюдателю вдруг явилось диво дивное!  Прямо  над его  тайной схованкой  неторопливо проплыл  всамделишный, не сказочный и  не мыльнопузырный  воздушный шар, едва не сорвав крышу голубятни  болтающейся снизу корзиной.  Архиварий, выронив  бинокль, широко и истово  перекрестился, хотя и  числился во всех документах и анкетах правоверным  атеистом:
     « Слава Создателю Неужто сподобил дожить до  такого Исторического  момента? Сам Величайший из  Величайших возвращается в Посёлок! Недаром же  во  всех манускриптах было написано, что и Он и идеи Его   – бессмертны! Не  иначе, как к Празднику решил нас  осчастливить своим появлением. Оно теперь и  понятно,  из-за чего вся эта высосанная из пальца секретность и  радиационно- химические учения! Чтобы людей раньше  срока не обрадовать, сохранить интригу  до самого её  кульминационного апофеоза Мудро, мудро! И сказал  Величайший  соратникам своим «Вчера было рано,  завтра будет поздно, значит – сегодня,  причём  всенепременно ночью, под покровом темноты ». Как  там, триста лет тому  назад было? Ночь, улица, фонарь,  аптека…
     Вдруг с небес до него донеслось вполне отчётливо:  «Жи- и Ши- пиши через  «И», старый дуралей!».  (Однако тугоухому Архиварию послышалось что-то  вроде  «Живи и правду пиши, старлей!»). От испуга  старик уронил на землю все  пишущие принадлежности  и поспешил спуститься со своего наблюдательного  пункта, дабы занести пророческие слова в скрижали,  пока не забылись. 
      Однако задокументировать факт Второго  пришествия Величайшего из Великих  у летописца не  получилось. Поскользнувшись на голубином помёте,  старец упал,  пребольно стукнулся головой и немного  помутился в рассудке. С этого  знаменательного дня, а  вернее с той самой ночи, Архиварий шлялся по Посёлку  и  ко всем встречным приставал с одним и тем же  вопросом: «Почему люди не  летают, как  Величайший?». И сам же отвечал, хитро подмигивая и  хихикая:  «Потому, что они тяжелее воздуха!». 
      Тем временем Неугомонный успешно набрав высоту  и отдалившись от  Посёлка на значительное расстояние,  приступил к выполнению своего  собственного плана,  никак не согласованного с Председателем. Из  мешковины  был извлечён мастерски выструганный из  бука винт типа «пропеллер», который и  был  подсоединён ременной передачей к заднему колесу  велосипеда,  установленного в корзине на специальных  козлах. Изобретатель взобрался на  велосипедное седло,  нажал на педали, за его спиной весело зажужжало и  шар,  как бы нехотя, сначала затормозил свой полёт в  сторону Центра, а потом и вовсе  стал понемногу  дрейфовать в обратную сторону, с каждой минутой  приближая  Неугомонного к границам загадочного и с  детства запретного Запузырья .
     8.
      И вот , наконец , в Больших Пузырях наступил  долгожданный и радостный день Честь открытия  Торжественных мероприятий  по случаю  Трёхсотлетнего юбилея  Великого Праздника была  предоставлена  главному  идеологу, активисту и  пассионарию  местного отделения секты «Свидетелей и  Продолжателей дел  Величайшего»: ваше слово,  товарищ Маузер!  Правда, одним словом Свидетель и  Продолжатель не отделался, а закрутил часовую речь ,  благо работать языком умел  и любил.  
      Суть его выступления заключалась в том, что три  века тому назад на их   благодатный край было  ниспослано свыше Испытание через Великую Смуту и  Очистительное Кровопускание, когда брат пошёл на  брата, работник на хозяина, а  крепкий и рачительный  крестьянин – на выселки. Но  никакой вины  Величайшего  из Величайших в этом нет! Просто его  гениальные идеи (которые, как известно ,  до сих пор  живут и побеждают!) не совсем правильно поняли! А  виноваты во  всём злобные гейропеоиды, всякие там  карлы с марлами, дававшие ему читать в  детстве не те  книжки. Да и переводчики наверняка намудрили, как- то не так  перевели завиральные идеи с немецкого. А  ведь известно: «Что немцу лекарство,  то пузырянину –  смерть!». Вот и получилось, что хотели наши предки  как лучше,  а получилось как всегда. Но жертвы были  принесены не напрасно, местному  народонаселению на  многое открылись глаза и оно, очистившись от  запузырянской скверны, выбрало единственно  исторически правильный путь –  построение  Высокодуховного Общества, основанного на принципах  вертикальности Власти и горизонтальности  Законопослушания. Назло, так  сказать, всему мировому  Запузырью, загнивающему в миазмах своей  разнузданной псевдо демократии бездуховности и  оголтелого шовинизма Так  что идеи Величайшего из  Величайших живут и побеждают! Ныне, и присно, и  вовеки веков! Аминь!  
      После эмоциональной проповеди товарища Маузера,  слово для торжественного  доклада взял Председатель,  слегка покачивающийся на трибуне от уже принятого  «шишника». Собравшиеся отметили про себя, что был  он каким-то нерадостным,  не в меру озабоченным, был  небрит и выглядел слегка «помятым». Он не сыпал,  как  обычно бывало, лозунгами, здравицами, призывами и  своими фирменными  солдафонскими шуточками.  Казалось, что Председатель напряжённо чего-то  ждёт, с  надеждой всматриваясь куда-то вдаль , поверх голов  толпящихся на  площади пузырян. 
      Покачивающийся рядом с Председателем Есаул  пытался незаметно смахивать  скупую мужскую слезу и  не отрывал правую ладонь от сердца. Внимательные  наблюдатели, те, что стояли вплотную к трибуне, с  изумлением заметили, что  левая половина его  героической груди вдруг лишилась всех «Георгиев» ещё  вчера  гордо там позвякивающих. У некоторых особо  въедливых соглядатаев создалось  даже впечатление, что  некоторые из наград были вырваны из есаулового  кителя  буквально, как говорится, «с мясом». 
      Когда официальные речи были закончены, состоялся  парад доблестного  местного воинства. Перед  восхищёнными пузырянами  строевым шагом прошли  бравые ополченцы, взбивая пыль новыми, специально  для этого торжественного  случая выданными лаптями.  (Эх, так и не успел Неугомонный  изобрести  новационное клининговое устройство «пылесоска»!  Чересчур увлёкся  разработкой и усовершенствованием  «пузыревизора» ). Прогрохотала боевая  бронированная  машина на педальном ходу «Трахтармата », проехала  вкусно  пахнущая дармовой гречей полевая кухня. По  завершении парада состоялось  торжественное открытие  десятиметрового памятника Величайшему, в полный  рост и с узнаваемо протянутой рукой. Статуя была  изваяна местным скульптором- самоучкой Михайлом  Оппосовичем Кизяковым-старшим из… . Ну, в общем ,  из  подручного материала, поскольку в окрестностях  Посёлка ни мрамора, ни  гранита, ни даже камня- ракушечника не имелось.
      После официальной части Праздника были хоровые  песни и весёлые пляски,  выступления детских  коллективов и разные спортивные соревнования:  преодоление полосы препятствий, рукопашный бой,  стендовая стрельба и  метание лепёх «Весёлый  коровяк». Юнармейцы в революционных шинелях и  бушлатах с красными бантами , показательно  штурмовали макет Зимнего дворца,  специально  выстроенный по такому поводу на окраине Посёлка. А  по речке  Грязнухе активисты, переодетые бурлаками,  тащили бечевой знакомый  профиль  героического  крейсера. Из труб корабля валил густой самоварный  дым, а носовое  орудие периодически  постреливало  разноцветными конфетти, имитируя  исторический  залп, некогда потрясший весь старый и прогнивший  мир  «до  основанья ».
      Всё бы оно так, да не совсем так! Не отпускало  пузырянцев какое-то тоскливое  ощущение, что в этот  раз Праздник с самого начала как-то не задался. Вроде  всё  было как всегда, весело, ярко и красочно, как было в  прошлом году, и как было в  позапрошлом. Но какой-то  особой торжественности, необходимой для  Трёхсотлетнего Юбилея, не наблюдалось. Более того, в  Посёлок из Центра не  приехал ни один из чиновников  высшего командного состава! Не было также и  многочисленных делегаций из соседних дружественных  районов, которые всегда  с удовольствием посещали  подобные мероприятия с целью отведать от души  местного «шишника». Потом, по завершении торжеств,  члены делегаций ещё  долго обретались в Посёлке, живя  на всём готовом и не торопясь восвояси.
      Отметили пузыряне и подозрительное отсутствие на  трибуне неутомимого  бойца идеологического фронта  (и  известного блюстителя нравов ) старца  Архивария. Не  мелькал в толпе собравшихся и известный  оппозиционер , борец с  несправедливостью,  изобретатель Неугомонный. 
      «Это чего же он на этот раз такого натворил, что  даже в Великий Праздник  беднягу нельзя было  помиловать и отпустить из-под домашнего ареста на  волю?»: задавались вполне справедливым вопросом  поселяне.
      Но что самое удивительное – Музей реликвий  Величайшего из Величайших, в  залах которого каждый  год в этот праздничный день маленьких пузырян  торжественно принимали в юнармейцы, был до сих пор  закрыт! На дверях в  Святилище висел внушительных  размеров замок, окна изнутри были густо  замазаны  извёсткой, по белой поверхности которой, специально  для  интересующихся, было кривовато нацарапано  «ПЕРЕУЧЁТ».
      Умудренные жизнью пузыряне, привыкшие читать  между строк и слышать  между слов, интуитивно  почувствовали, что грядут какие-то Большие Перемены.  Но какие именно перемены, откуда и зачем грядут, и  чем для местного  народонаселения могут закончиться –  никто не знал и даже не догадывался….
      Сразу по завершении официальной торжественной  церемонии, к немного  смущённому Председателю  подошла группа совершенно незнакомых пузырянам  личностей в штатском, но с военной выправкой, и увела  его в неизвестном  направлении.
     –  Небось , квасить пошли!– завистливо подумали  молодые и пока ещё не  хлебнувшие в жизни горя  оптимисты.
      – Не к добру всё это!– решили те из старожилов, кто  уже много чего успел  повидать на своём веку, и  научился быстро делать соответствующие оргвыводы.
      Настораживали простых обывателей и  циркулирующие который день по  Посёлку , выносящие  мозг слухи о том, что местной гулящей девке Груше  было  ниспослано свыше Видение ! В момент  «наивысшего эмоционального всплеска»,  вызванного  процессом совокупления, пылающая от страсти Груша  вдруг  явственно увидела летящий над Посёлком  воздушный шар, переливающийся  всеми мыслимыми и  немыслимыми цветами На том шаре по небу летел – а  вот и  не угадали!– даже и не Величайший, а бери  гораздо выше : сам актёр Иван  Распрекрасный, звезда   «пузыревизора» Кинокрасавчик послал ей, Груне,  воздушный поцелуй, после чего осчастливленная таким  вниманием девушка  испытала…. Как же это будет-то  по научному? Да, да – именно оргазм!
      Груня восторженно уверяла товарок, что хотя  Распрекрасный и улетел, но дал  ей твёрдое обещание  ещё разок вернуться и осчастливить всех без  исключения  пузырянок старше шестнадцати лет.   Поселковые мужики, естественно, бабьим  сплетням  не  верили, но при этом с нескрываемым интересом  выспрашивали  разные пикантные подробности
     9.
      День празднования Великого Праздника постепенно  подходил к концу. Как и  три века назад,  разрумянившийся диск солнца неторопливо и  равнодушно  завалился за горизонт, обещая в самом  ближайшем будущем ветреную погоду.  Однако  наступившая следом ночь ещё была тиха и звёздна.  Вскоре поселковые  куранты на башне Чиновьей избы  пробили двенадцать раз. Сложный часовой  механизм  сломался уже давно – что-то там внутри ещё жужжало,  и шестерёнки  даже крутились, и маятник качался, но  стрелки надёжно застряли на цифре 12-ть.  Впрочем,   как ни крути, но дважды в сутки, а именно в полдень и  в полночь,  куранты показывали вполне точное время .  Кроме положенного числа ударов, уши  пузырян радовал  также нежный перелив какой-то замысловатой  мелодии. Что  именно вызванивал  сбрендивший от  старости механизм , было не совсем ясно:  одним  слышались подзабытые нотки «Интернационала»,  другим – «Славься  Отечество», третьим – совсем уж  что-то несусветное, чуть ли не «…Царствуй на  славу, на  славу нам!».  
 
      Вечером того же, богатого событиями дня  раненый  на голову, вследствие  падения с голубятни, старец  Архиварий сидел на крылечке опечатанного  сельсовета  в обнимку с гулящей девкой Грушей, свято уверовавшей  в возвращение  своего «мимолётного виденья». Оба  напряжённо всматривались вдаль, в  сумеречное  пространство далёкого и загадочного Запузырья. Не  доверяя своим  подслеповатым глазам, старец время от  времени подносил к ним огромных  размеров морской  бинокль – память о его пра-пра-пращуре,  революционном  балтийском матросе с одного   легендарного корабля . С этим оптическим  прибором в  семействе Архивариев было связано старинное  предание.
      Предание гласило, что именно благодаря  великолепным цейсовским линзам  этого бинокля,  снятого с груди укокошенного «братвой» офицерика ,  геройский  пращур Архивария однажды разглядел,  осматривая с палубы революционного  крейсера  поверженный Великой Смутой город,  скромную  фигурку – вы не  поверите!– самого Величайшего  из  Величайших! Величайший сиротливо стоял на  клёпаной  башне горбатого броневика, чётко просматриваясь в  перекрестье лучей  прожекторов, и указующе  протягивал руку с исторической кепкой в направлении  Светлого Будущего. Бинокль, как священная реликвия,  бережно передавался из  поколения в поколение вместе  с мистическим предсказанием. Согласно легенде,  однажды, в тот урочный день и час, когда планеты  выстроятся особым  магическим образом , и когда  «верхи не смогут, а низы не захотят», самый  достойный  представитель рода Архивариев первым увидит через  его волшебные  линзы второе пришествие Величайшего  в эти благословенные края .
      Но время шло, а Величайший так и не возвращался.  Как говорится  – то ли  планеты не хотели выстраиваться  в необходимую конфигурацию, то ли  пузырянские  «низы» были вполне довольны своей жизнью. А,  собственно,  почему бы и не жить припеваючи? Запасы  шишек в закромах пополнялись  регулярно, «шишника»  было – пить, не перепить! Летом, опять же, грибы да  ягоды, зимой – ягель. В крайнем случае , можно было  забить на мясо корову Зайку,  всё равно она молока  почти не даёт  – так только, на бумаге, для отчётности чтобы доярке Алёне, председательской полюбовнице,  очередную премию  выписать. А совсем недавно  изобретатель-рационализатор Неугомонный вообще  придумал новую статью доходов в местный бюджет:   «Давайте-ка,– говорит,–  продавать зимой снег в  отсталые районы  тропического и капиталистического  Запузырья! У них там со снегом сплошной дефицит, а у  нас – пол года хоть  лопатой греби. Вот вам и реальные  бабки от экспорта!». Так что пусть только  побольше  присылают этих, как их там, ре-фри-жера-торов на  санном ходу, а мы  их тут уж загрузим под самую  завязку.  
      Опять же – Пузыревизор! Каждый вечер можно на  пару часов отключиться от  житейских забот-хлопот,  понаблюдать за битвой экстрасенсов, попереживать за  любимых актёров в нескончаемом сериале «про  любофф», пощекотать нервы  новостями из Запузырья в  изложении Соловья-разбойника, порадоваться за  успехи в родном Отечестве, за те, которые есть, и  трижды – за те, что ещё будут!   Чем вам не жизнь? Сама  малина!
      Тем временем даже в этот священный день, в День  Трёхсотлетнего юбилея  Великого Праздника  Архиварий в своём историческом бинокле так ничего  путного и не увидел. На слабо различимой в ранних  осенних сумерках линии  соприкосновения земной и  воздушной тверди было неспокойно там попеременно   вспыхивали и гасли то ли вечерние зарницы, то ли  вспышки молний  подбирающейся к Большим Пузырям  пока ещё далёкой грозы, редкой в эту пору  года. А  может быть это била из всех своих реактивных стволов  царица полей  Арта в очередной «горячей точке» на  границе ближнего Запузырья. И только того,  что уже  который год так страстно ждал Архиварий – летящего  по вечернему небу  маленького красного шара с  очередным Вождём Всех Времён и Народов – на  горизонте не наблюдалось.  
      Что, возможно, было даже к лучшему…  
5. Юрiй Кiрпiчов Далекі хмари Донецька
Юрiй К iрпiчов
Далекі хмари Донецька
Напевно, я ніколи вже не побачу своє рідне місто  і не побуваю на могилах  батьків. Бо мешкаю далеко за  океаном, а віоно - під окупацією, за лінією фронту Його аеропорт розбитий вщент, вокзал  напівзруйнований, в iн оточений  мiнованими полями  i  блокпостами, так що нелегко туди потрапити, та й  небезпечно. Ні, особливої ностальгією я не страждаю,  але іноді Донецьк мені  бачиться ув снах, то зв iняйте  м iй суржик.
Але до справи до спогад iв. Ви бували коли- небудь на коксохімічних  заводах? Ні? І слава Богу. Для  екскурсій це не найкраще місце, та й для роботи  теж.
Пам'ятаю, пройшовся я вздовж печей в нейлоновій  сорочці, тоді вони ще  були модними, повернувся вже в  сіточці  проїло крапельками кислоти. Цим там  дихають, там і метал недовго витримує, так що не  раджу. Хоча вночі коксохіми  красиві  похмурою,  індустріальної красою. Над батареями вічним вогнем  в'ються  факели-прапори спалюваного газу, видні  здалеку в наших краях, а вдень над  степом пливуть  біловітрильні громади хмар.
Колись Хейлі писав на цю тему, йдучи по стопах  Германа Мелвілла, хоча  того й дорікали, що по «Мобі  Діку» не можна вчитися полюванню на китів і  обробленню їх туш. Але саме Мелвілл вперше яскраво  показав технологію  виробництва. А будь-яке  виробництво це професії, роботи. Про них я і хочу  поговорити.
Вуглезагрузочний вагон все своє коротке життя  проводить в поїздках по  коксової батареї, ось головний  енергетик і потягнув мене нагору. За димлячими  трубами сусіднього комбінату вгадувалися житлові  квартали Макіївки, а за  залізницею і отруєної зеленню  дач простиралися ниви і лісосмуги, сині терикони  і  темні шлакові відвали до самого горизонту, на якому  диміли заводи сусіднього  міста. Пейзаж. Природа. Я  замилувався батьківщиною і прослухав пояснення:
...і поставили обсадні труби, товстостінні. Раніше  через півроку все  сипалося, а зараз  дивись!
Енергетик пнув трубу, прокладену по секц iї огорожі. Та тріснула, хруснула,  обвалилася і повисла на  кабелі! Енергетик задумливо подивився на сусідні  секції  і похитав головою. Те, що він сказав, я наводити  не буду, занадто вже специфічна  заводська  термінологія...
Під нами в сотнях печей горіло вугілля, тисячі  тонн вугілля, душила спека,  знизу тягло димом, повітря  переливалося, спотворюючи форми предметів, та й чи   було це повітря? Степовий вітер завмирав перед  гудучими батареями, гидливо  задував в гирла печей і  відлітав у пошуках ковили і простору.
Так починалася моя робота в наладці. Іноді я  замислююся про неї   і про  роботи взагалі. Їх багато,  вони різні, але на кожну знаходиться бажаючий! Як  писав Мелвілл: багато на світі китів, але багато і  китобоїв. Деякими роботами  живуть і годуються  покоління і покоління людей. Це солідні, традиційні  роботи,  пов'язані з повсякденним життям. Наприклад,  лікар, вчитель, повія, священик,  будівельник. Як бачите,  не так вже й багато занять додало час до цього  переліку.  Землеробів і скотарів не згадуємо, бо це не  професії, це спосіб життя.
Я ось наладчик, цим і цікавий. Ця робота і  привела мене на коксову  батарею, півкілометровий  блок печей, штук чотириста в блоці. У кожну  завантажують 24 тонни вугілля і через 16 годин  отримують 16 тонн коксу. Куди  дівається решта,  здогадайтеся самі. Розпечений кокс виштовхується в  вагон (не в  наш, в інший), той заганяють в градирню і  заливають водоспадами води. Це  «мокре  коксотушеніе », при якому високо в небо здіймаються  тугі, білосніжні  хмари пари, дуже красиві здалеку.
У нашому краю звикли до таких красот. Але це не  водна пара. Це кислотні  аерозолі, вони труять все  навкруги, а навколо Донецька і в ньому самому таких  заводів не один і не два, є навіть найбільший в Європі.  На сухе гасіння інертним  газом, або вуглекислотою, як  це давно робиться скрізь, немає коштів. Їх не було  при  комуністах, немає їх і зараз. В майбутнє заглядати не  хочу: у тих, хто  застосовують мокре коксотушеніе немає  його.
Так ось, вугілля в печі треба завантажити : 24  тонни в кожну з чотирьохсот і  частіше, ніж раз на добу.  На ЯКХЗ стоять три таких батареї і самі можете  підрахувати, скільки ешелонів вугілля з'їдає завод. В  ешелоні до сорока вагонів, і в  кожному з них п'ятдесят  тонн вугілля. Тепер ви розумієте, для чого потрібні  наші  шахти?
Над батареями височіють бункери для наших  вагонів, ті снують по рейках і  висипають вугілля в люки  печей. Такий югославський вагон ми й монтували.  Пульт управління можна було скомпонувати по-різному  цим і ще  кондиціонером  вагон вигідно відрізнявся від  дубових радянських конструкцій. Ось я і вирішив  з'ясувати у машиніста, як же йому буде зручніше  працювати. Та й взагалі,  монтувати серйозні машини  тільки за кресленнями і схемами ризиковано, мало  чи  що.
Пам'ятаю, на одному із заводів в одному з цехів  вентиляція не діяла ще з  часів царя Гороха. Швидше за  все, вона і при ньому не діяла, судячи по товщині  шару  пилу! Ми відновили всі электроланцюги і допустили  лише одну, але дуже  важливу помилку  включили  систему без попередження. Ефект був  приголомшливий: настав кінець світу! Сотня людей  вилетіла з цеху в одну мить,  чорні, як Отелло, і по- чорному матюкаючись! Добре, що я не Дездемона…
Чи мої монтажники переплутали фази, чи у  цехових електриків був  непорядок з їх чергуванням, але  вентиляція запрацювала у зворотний бік. Всі  вікові  відкладення пилу вдуло всередину. Справжне пекло! Я  геро iчно вийшов  останнім, задихаючись, спотикаючись  і ледь живий. Коли ми сфазували   электрику   ніхто не  хтів бути присутнім при повторному пуску. Що ви там  згадуєте? Авгієві стайні? Приблизно так воно, мабуть, і  виглядало.
Але не лепо ли, ны бяше перейти нам до роботи  машиніста вагона, якого  називають ще оператором. Це  та ще робота! Власне кажучи, уся ця розповідь  висить  на неі, як на гв iздку.
Я знову дерся на верхотуру. В кабіні стояв  здоровенний чолов яга в одних  сімейних ситцевих  трусах, що з'їхали з пітного пуза, в гумових калошах   і  зі  шваброю напереваги! Він змахнув піт з чумазого  чола, змахнув нею, як Посейдон  тризубцем, і прокричав  щось погано чутне в шумі механізмів. Вагон задзвенів,  рушив з місця, і почалося!
Такого потоку, такого феєрверку рухів і дій , та ще  в такому темпі  я ніколи  не бачив. Важко підібрати  аналогії. Найближче, звичайно, бойовий танець  зулусів,  а з класики хіба що балет «Спартак» або половецькі  танці  в сольному  варіанті. Такий собі монобалет!  Прийнявши вугілля (знаєте, як порошать його  тонни,  висипан i вам на голову?) треба під'їхати до потрібної  печі, зняти люк і  висипати його в вогнедишуче жерло.  Люк з кабіни не видно, тому на вагон  приварюють  стрілку, а до рейок  мітку, треба, щоб вони сп iвпали.  Закриваємо  люк, дал i знов на завантаження  і до  наступної печі. Не пам'ятаю, скільки їх  входило в зону  обслуговування, але м iй Вергил iй весь час поспішав.
Виявилося, що без швабри і калош нікуди.  Скаж iмо, треба вам натиснути  кнопку і перекинути  важіль, але кнопка в одному кутку кабіни, а важіль в  іншому. Про що конструктор думав, чим? Ось і танцюй:  ковзаючий крок в центр  кабіни, рука тисне кнопку,  одразу балетний розворот, випад шваброю  і влучне  попадання в важіль!
Калоші не давали ковзати по металу підлоги, до  того ж будь-яке інше взуття  недовго витримувало  таку  високу температуру. І, Боже ж мій, яка філігранна   точність, який темп  і в яких жахливих умовах! Кожен  рух оператора плавно  перетікав в наступний, все було  відпрацьовано до автоматизму   і так шість годин  поспіль! Без перерв, перекурів і відвідувань туалету  Шість годин половецьких  танців при температурі понад  п'ятдесят градусів не залишають в організмі зайвої  води. Тому і нічого з одягу, крім трусів. В поті чола  свого будете заробляти хліб  свій насущний  казав  господь, і він знав, що говорив.
Незабаром закружляла голова від спеки і чадного  газу, замерехт iло в очах  від метушн i оператора і  задзвеніло у вухах від його крику. Він намагався  іноді  це  в нього виходило!  перегорлати шум механізмів і  висловити все, що він про них  думає. Не пам'ятаю,  допрацював я до кінця зміни, чи н i. Навряд чи. Але ще  не раз  забирався нагору, в вугільну, з язиками полум'я  інфернальну феєрію.
Сумно, та вік вагонів короткий. Хто буде  монтувати наступний? Чи буде він  таким же  філантропом, як я? Що ж, я зробив все, що міг.
Якщо вам здається, що кращої професії, ніж  машиніст вуглезагрузочного  вагону не буває, значить ви  не бачили барелетчіка, цього Ланселота в чорній  промаслен iй робі і кирзових чоботях. День у день стоїть  він зі списом напереваги  поруч з відкритими пащами  печей, весь в язиках вогню і клубах диму. Самотній  лицар проти безлічі драконів! Дим струмує вгору,  чадний газ вниз  і несуть з  собою всю таблицю  Менделєєва. Барелетчік довгим ломом зачищає кромки  печей від нагару. У просторіччі його звуть довбой ...бом,  а трохи делікатніше  дятлом. Н-дас ...
Зрозуміло, що не всім дано бути астрофізиками  або, припустимо, ловити  сачком лускокрилих. Життя  таке, яке воно є, але навіть в нашому робочому краю  не  вистачало охочих день у день махати важенним ломом  біля вогнедишучих  печей. Доводилося залучати  засуджених, і до чверті, а то і більше робочих  відбували  тут «хімію», так це називалося.
Бував я і на інших заводах. У Макіївці, пам'ятаю,  ставив американський  віскозиметр, і мені заважало  яскраве світло з вікон. Я й питаю у дівчат, чому не  повісять хоч поганенькі штори? Виявляється,  пробували. Марно! Незабаром ті  просто обсипалися   пилом. Журнали робіт року через два читати вже  неможливо,  папір розповзається в руках. А завод  розташований в центрі міста...
На доменщиков і сталеварів за часів гегемонії  робітничого класу ус i  надивилися по телевізору. Так, це  важкі роботи, символ металургії. Але моєму  батькові,  наприклад, майстру термічних печей листового цеху,  часто доводилося  забиратися всередину щойно  погашеної печі. Стінки ледь переставали світитися,  але  чекати, поки вони охолонуть, ніяк не можна було,  країні потрібен метал!
Або ось в старих сортових цехах не вистачало  місця витягнути всі обтискні  кліті в лінію і другу  половину ставили паралельно першій, але в зворотну  сторону. Вальцювальники, жилаві мужики з  величезними кліщами в волохатих  руках, вихоплювали з  валків розпечений пруток, загинали його і встромляли в  другу лінію. На відміну від машиніста  вуглезагрузочного вагону вони щільно  одягнені. Голим  тут, в гарячому цеху, незважаючи на спеку, не  попрацюєш  не  дай бог торкнутися металу шкірою!  Вони схожі на приборкувачів вогненних змій,  але все  життя, поки є здоров'я, приборкувати їх  не приведи  Господ i! Факірам  легше. Їх змії і не такі довгі, і не такі  розпечені, і не такі важкі.
Є й ус iляки інші роботи на заводах, і все ж на  кожну знаходиться бажаючий.  Пам'ятаєте, Мелвілл  писав, як недосвідчений капітан Деррік гнався за  китом,  якого неможливо було наздогнати, і  філософськи зауважив: «Так, багато на світі  китів, але  багато і Деррік iв». Він хотів сказати, що хоча і багато  на світі китобоїв,  але деяким з них взагалі не варто  виходити в море.
Приборкувачам хижаків, а також учителям  молодших класів також нелегко  доводиться, а старших і  поготів. Але нестачі в сміливцях не відчувається. А з  іншого боку, запропонуйте тому ж вальцювальнику  роботу на природі, на свіжому  повітрі, наприклад, день  за днем махати сапкою на нескінченному колгоспному  полі, підсапуючи буряк, і він у відповідь покрутить  пальцем біля скроні : сам  окучуй! І з радістю  повернеться на свою каторгу. Багато , та що там,  переважна  більшість!  згодні день у день, з року в рік,  все своє життя виконувати  одноманітну, монотонну  роботу і це здається мені самим неймовірним. Їм це  навіть подобається! Що ж, кожен вибирає кита під силу  і мало бажаючих  ганятися за Мобі Діком.
Але я відволікся. Звичайно, коксохіми це не  тільки кокс. Це ще й тонка і  складна хімія, це і  рідкоземельні елементи, і благородні гази. Вам ніколи  не  пропонували купити кілька кілограмів гафнію? Ні?  Ви навіть не знаєте, що це  таке? Ну і слава Богу.  Значить, ви не будуєте у себе в городі атомний реактор.  З  вугілля треба витягувати метан, робити моторне  паливо, полімери, ліки, а кокс  при цьому взагалі може  виявитися побічним продуктом. Але навряд чи ми до  цього доживемо  з нашими заводами.
Тому не поспішайте з екскурсією на коксохім і не  захоплюйтесь прекрасним  видом білосніжних хмар, як i  величаво пливуть над степовими просторами і  міськими кварталами. Не варто.
Втім, все це лише ностальгічні спогади. Білі  хмари вже не пливуть над  Донецьком, не гудуть гудки  i  не димлять труби його заводів а над мертвим  спокоєм  нашого краю простяглося те, чого не бачили дек iлька  покол iнь: чисте  синє небо.
6. Вениамин Кисилевский Суд идет
Вениамин Кисилевский
Суд  идет
До того дня, когда Танеев достал из своего почтового ящика это  извещение,  он дважды принимал участие в судебных процессах.  Первый раз  - больше  четверти века назад, в бытность молодым врачом  в далеком сибирском  городишке, куда распределился после окончания  института. Участвовал  в  качестве обвиняемого. История та была  ужасная, хоть и начиналась обыденно,  даже как-то нелепо. 
В хирургическом отделении небольшой ведомственной больницы,  где  начинал он постигать премудрости врачевания, работало, с ним  считая, четыре  доктора. И на стационар, и на поликлинику, сменяя  друг друга. Когда Танеев  немного поднаторел, пустили его в одиночное  плаванье — самостоятельно вести  прием в поликлинике. Что поначалу  сильно его напрягало. Не только потому, что  пришлось теперь ему,  маломощному, самому ставить диагнозы и назначать  лечение,  выписывать больничные листы, проводить какие-никакие оперативные  вмешательства, всё на свой страх и риск, и некому подсказать,  поправить. А еще  это неизбывное опасение, что, выписывая рецепт,  ошибется в названии или в  лекарственной дозе. Предпринимал,  конечно, спасительные меры, держал в чуть  выдвинутом ящике  письменного стола рецептурный справочник незабвенного  Мошковского и, для ближнего боя, выписанные на отдельном листочке  самые  ходовые прописи. 
Первый же свой поликлинический день запомнит он на всю  оставшуюся  жизнь. Утром нянечка из родильного отделения принесла  спеленатого младенца,  попросила подрезать ему язычок. В детстве  Танеев довольно сильно заикался, с  годами этот дефект сделался почти  незаметным, лишь изредка напоминал о себе  в минуты сильного  волнения. Еле сумел произнести:
- К-как это  - п-подрезать?
- Обыкновенно, - пожала плечами нянечка, - чтобы он мамочке  грудь сосать  нормально мог.
- Я-язычок? - совсем уже плохо соображал Танеев, уставясь на  крошечный  слюнявый ротик человечка, безмятежно спавшего, не  подозревавшего, какие  темные тучи сгущаются над его красноватым  сморщенным личиком.
- Ну да, язычок, - хмыкнула нянечка, - Зачем бы тогда пришла?
Будь это в иное время и в ином месте, впору было бы подумать,  что кто-то  вздумал настолько зло подшутить над ним. Заполошно  оглянулся на свою  медсестру, та, конечно же, все прекрасно поняла,  ободряюще улыбнулась,  протянула ему ножницы:
- Там под язычком такая уздечка есть, увидите, она, случается,  прирастает,  мешает нормально сосать. Чикнуть по ней — и все дела.  Это совсем просто,  Владимир Данилович, и вовсе не больно, он даже  ничего не почувствует.
Танеев со страхом поглядел на холодно поблескивавшие стальные  бранши,  гигантские в сравнении с тонюсенькими младенческими  губками, обреченно  спросил, нет ли ножниц поменьше. Она ответила,  что и такие сгодятся, еще разок  глянула на него, ничего больше не  сказала, попросила нянечку зажать ребенку  носик, и когда тот  обиженно закричал, ухватилась за его розовый язычок,  приподняла,  ловко сунула кончики ножниц в образовавшийся просвет и  «чикнула». 
- И все дела, Владимир Данилович, - подмигнула  обескураженному Танееву,  начавшему уже привыкать, что обращаются  к нему с добавлением отчества.
За нянечкой закрылась дверь, Танеев разжал в карманах халата  вспотевшие  ладони, справился с дыханием, опасливо спросил:
- А если з-закровит?
И покорно снес вторую чувствительную оплеуху, услышав в ответ:
- Так там же сосудов нет, кровить неоткуда, неужто не знаете?..
Запомнить-то он, может, и запомнит, до конца жизни или не до  конца, но  разве сравнима эта незатейливая историйка с поджидавшей  его вскоре бедою,  хуже которой не бывает? Так, разминочка, не более  чем первый звоночек в начале  лежащей перед ним дальней дороги.  Штопанная фраза о времени, которое  лучший лекарь, в равной мере  применима и к лекарям. Танеев постепенно  втягивался в  замороченную хирургическую работу, день ото дня, как водится,  чему- то учась, что-то вспоминая, обжигаясь и дуя на воду, досадуя на себя и  радуясь, обычное дело. И не только для медиков. Вот разве что ошибки,  на  которых те учатся, кому-то дорого обходятся. А на втором году  своей врачебной  жизни уже более или менее освоился, приобретал  необходимую в общении с  больными уверенность или, что в медицине  плохо различимо, умению скрывать  свою неуверенность. Больше того,  даже предпочитал иногда часы работы в  поликлинике стационарным  -  не очень-то складывались у него отношения с  заведующим отделением.  Осмелел до того, что позволял уже себе на приеме  пошучивать,  поругивать, при возможности сачковать.
И не стал скрывать возмущения, когда вдруг не открылась, а  разлетелась,  ногой, что ли, распахнутая дверь, вслед за тем ворвалась  без спросу в кабинет  распаренная грузная пергидрольная женщина,  волоча за руку пацана лет десяти- одиннадцати. Зарядил уже легкие  изрядной порцией рвущегося наружу воздуха,  но и слова произнести не  успел. Верней сказать, не дали ему. В маленьком  городишке, известно,  «все знают друг друга», опознал он и эту даму, заведующую  столовой.  Сразу обрушилась на него лавина зычных, яростных слов, угроз и  проклятий, обещаний поквитаться с этими сволочами так, что  надолго  запомнят. 
Немалых трудов ему стоило чуть угомонить ее, усадить на стул,  заставить  более или менее внятно рассказать, что приключилось.  Думал, нечто несусветное,  способное довести ее до такого каления, но  причина оказалась  яйца выеденного  не стоившей, несоизмеримой с  такими бурными эмоциями. Сына ее, рыхловатого  белесого пацана, все  это время стоявшего с ничего не выражавшим постным  лицом -  привык, видать, к материнским воплям, - в школе побили. И она это  так  не оставит, всех этих мразей пересажает, плохо знают они, с кем  связались, они  еще у нее все попляшут. Наконец-то Танееву удалось  выяснить, что ей от него  нужно. В такой больнице, естественно, не  было судмедэксперта, заключения о  тяжести повреждений давали  хирурги. Что и надлежало сейчас Танееву сделать,  после чего она, как  грозилась, отправится в прокуратуру и «найдет управу».
Вообще-то, описывать Танееву было почти нечего. Под левым  глазом у  мальчишки виднелась едва наметившаяся гематома, на скуле  царапина около двух  сантиметров длиной, ничего более существенного  не обнаружил, 
- Вы еще ногу посмотрите, у него лодыжка болит, - велела  женщина.
Посмотрел Танеев и лодыжку, немного отечную, - кто-то изрядно  пнул.  После чего сказал женщине, что он, конечно, может все это  документально  зафиксировать, но овчинка явно не стоит выделки, не  тянет это на достойное  внимания прокурора расстройство здоровья,  пустяки. После чего вся эта  сомнительная история приобрела вовсе  уже мутный оборот: просила его написать  «так, как надо», намекала,  что в долгу не останется, он лишь досадливо морщился  и со значением  поглядывал на часы, давая понять, что время дорого. 
- Так вы, - снова завелась, - и лечить эти ваши пустяки не  собираетесь,  врачебную помощь ребенку не окажете? - мстительно  сузила глаза. - Ему же чуть  глаз не выбили!
Он, дивясь своему спокойствию, ответил, что лечить тут нечего, ну  разве что  не повредит первые сутки холод класть на ушибленные  места, чтобы отек спал. И  облегченно выдохнул, когда она, одарив его  на прощанье презрительным взглядом  и бросив, что и без него уж как- нибудь обойдется, покинула кабинет.
Утром следующего дня она с сыном опять пришла, заявила, что  нога  мальчика все равно беспокоит, ночью просыпался. Он, выяснив,  клала ли она  вчера холод, посоветовал теперь греть, даже на всякий  случай выписал  направление в физиотерапевтический кабинет на  парафин. Она сказала, что надо  сделать рентген, там, может, трещина  или даже перелом. Он ответил, что нет  такой надобности, там самый  обыкновенный ушиб, видит же она, что сын  нормально ходит, ничто  ему не мешает. 
Через день она вновь пришла, сказала, что парафин делает, а нога  все равно у  сына ноет и «дергает», надо обязательно сделать рентген.  Возмущалась: да что  это за отношение такое? Она вот сейчас к  главному врачу пойдет, кое-кому тогда  не поздоровится.
Он бы направил сына этой фурии на рентгенографию, хоть и не  сомневался,  что нужды такой действительно нет. Потому лишь, дабы  поскорей отделаться от  нее, - не очень-то испугался ее угроз. Но вся  проблема в том, что рентгеновские  пленки были в жесточайшем  дефиците, на самые крайние случаи, об этом даже  думать не  приходилось. Как сумел убедительно  объяснял ей это, но нисколько не  преуспел, она предупредила, что после визита к главному врачу сразу  же  отправится в редакцию местной газеты, мало кое-кому не  покажется, сразу  пленка найдется. 
Опять же мимо ушей пропустил он угрозы этой вздорной тетки, но  она уже,  что называется, достала его. Пошел в рентгеновский кабинет,  начал упрашивать  Ивана Николаевича, ворчливого старика, с которым  однако приятельствовал -  сошлись на любви к шахматам, - сделать  мальчишке снимок, рассказал ему о всей  этой глупейшей истории. Но  Иван Николаевич даже дослушивать не стал. Да,  знает он эту  Остапенко, баба та еще и муж ее в милиции старшиной, да,  сочувствует  он и рад бы помочь, но пленок у него почти не осталось. Сейчас,  упаси  господь, привезут кого-нибудь с черепной травмой, нечем будет  работать,  а когда новая партия поступит, и самому господу неведомо. 
Но удалось Танееву уломать старика. И скорей всего, как  подозревал он,  решающую роль тут все-таки сыграло не танеевское  клянчение, а тоже нежелание  Ивана Николаевича связываться с этой  Остапенко. Мальчик был доставлен в  рентгеновский кабинет, через  двадцать минут туда позвали Танеева.  
- Посмотри, - ткнул Иван Николаевич карандашом в изображение  на мокрой  еще пленке. - Прямо-таки студенческий случай. Видишь, как  надкостница  отслоилась, козырек как четко выражен?
- Так это же... - промямлил  Танеев.
- Да, Володенька, да, это острый остеомиелит, во всей своей красе,  прими  мои соболезнования...
Можно было бы, конечно, описать, как объяснялся потом  Владимир  Данилович с мамой Остапенко, какими словами обвиняла  она его в невежстве и  безделье, прежде всего в том, что если бы  послушал он ее, сделал сразу рентген,  не запустилась бы так болезнь.  Но что это изменило бы или поправило?
- Холод кладите, грейте, парафиньте! - зло передразнивала  Остапенко. - Где  вы только беретесь такие, перекати-поле, на нашу  голову!
На подмогу Танееву, вызванный сообразительным Иваном  Николаевичем,  прибыл зав отделением Рудаков. Ему как-то удалось  немного остудить  разбушевавшуюся женщину, пообещать ей, что беда  не так уж велика, могло ведь  и хуже быть, сейчас мальчика положат в  больницу, назначат хорошее  интенсивное лечение, через пару дней от  хвори следа не останется.
- Что, обязательно в больницу? - хмуро спросила Остапенко.
Рудаков снова терпеливо объяснил ей, что так, пожалуй, будет  лучше для  всех, пусть останется под врачебным присмотром.
В тот день Танеев с утра принимал в поликлинике, после обеда его  сменяли,  возвращался он в стационар. Мальчик, Толиком его звали,  лежал в отведенной  Танееву палате. Мама, к счастью, незадолго да  этого ушла из больницы. Еще раз  посмотрел его ногу. Повыше  щиколотки выделялась небольшая красноватая  припухлость, при  пальпации не очень болезненная. Посмотрел сделанные  Рудаковым  назначения. Мальчик вел себя спокойно, ни на что не жаловался.  Перед тем как уйти, Танеев еще раз наведался к нему, никаких  изменений не  выявил. Рудаков ушел из отделения раньше, напоследок  сказал Танееву, что  уезжает сегодня в соседний район на свадьбу, если  возникнут какие-нибудь  проблемы, пусть обращается к Евгению  Михайловичу.
Евгений Михайлович был немолодым уже, достаточно опытным  хирургом.  Бывший минчанин, обосновался здесь давно, не в пример  подавляющему  большинству прочих молодых специалистов,  отрабатывавших здесь институтскую  «обязаловку» - три  последипломных года, а затем уезжавшим, чтобы не сказать   бежавшим  с этой неприглядной железнодорожной станции. Что, кстати говоря,  собирался сделать и Танеев, доктора здесь менялись с удручающей  частотой.  Четвертый из больничных хирургов, Федотов, прибыл сюда  на год раньше  Танеева, особым  рвением к работе не отличался и  вообще говорил Танееву, что  собирается с хирургией завязывать, не по  нраву она ему.
Обитал Танеев в железнодорожном общежитии, делил комнату с  терапевтом  Генкой, прибывшим сюда одновременно с ним. Поздним  вечером, около десяти,  когда собирались они поужинать, разложили  уже на столе нехитрую холостяцкую  снедь, заглянула к ним вахтерша,  сказала, что Танееву звонят из больницы. Он  спустился к  единственному в общежитии телефону. Звонила дежурная сестра.  Доложила, что у Толика Остапенко до сорока поднялась температура,  рвота у  него была и бредил. 
Танеев помчался в больницу, благо недалеко была, поспешил,  халата даже не  надев, к Толику. Открывшаяся ему картина ужаснула.  Поставить диагноз не  составляло труда, достаточно было лишь  взглянуть на его ногу. Пошло  стремительное обострение процесса,  септикопиемия, самый грозный враг  хирургии. И отчетливо понимал  он, что если не дать сейчас гною отток...
Бросился в ординаторскую, позвонил Евгению Михайловичу.  Трубку взяла  его жена, сказала, что он уже спит.
- Лида, это я, - затараторил он. - Я из отделения звоню, тут пацан  сильно  отяжелел, срочно оперировать надо! Разбуди его!
- Он  не может сейчас оперировать, - не сразу ответила Лида. - Ну,  ты же  знаешь, Володя.
Танеев знал. Евгений Михайлович был симпатичный неглупый  мужик и  специалист не последний, но крепко страдал извечным  российским пороком,  которому хирурги, увы, нередко подвержены  чаще других смертных. Случались у  него и тяжкие запои, когда он по  неделе не появлялся в больнице, доходил порой  до невменяемого  состояния. В авторитетной, солидной больнице с ним бы давно  и  навсегда распрощались, здесь же ситуация была другой. И не только  потому,  что всегда был острый дефицит врачей, особенно хирургов,  заменить некем.  Объяснять это, впрочем, нет надобности, одна ведь  беда на всю страну, с этим  как-то жить нужно.
- Что, совсем плох? - упавшим голосом спросил Танеев. - Рудакова,  ты же в  курсе, нет, неизвестно когда появится. Тянуть нельзя.
- А сам никак не управишься? Такая сложная операция?
- Да нет, не очень-то сложная, - вздохнул он. - Только самому,  понимаешь... К  тому же, как на зло, там такая история нехорошая, всё  одно к одному...
- Погоди, сейчас попробую, - пообещала Лида.
Минут через пять в трубке послышался скомканный голос Евгения  Михайловича:
- Ну, чо там у тебя? - Выслушал, хмыкнул: - Всего-то? Морочишь  мне голову  всякой ерундой! Без рук, что ли? - И бросил трубку.
Операция в самом деле была несложная, не на желудке же. Сам  Танеев  никогда ее не делал, но однажды ассистировал Рудакову, ход  операции  представлял себе. И вариантов все равно не было, звать на  подмогу Федотова не  имело смысла. В одном мог не сомневаться:  скопившийся гной необходимо  выпустить, непреложный закон  хирургии, быть иначе непоправимой беде.  Позвонил Гале,  операционной сестре.  Уж с ней-то никаких проблем возникнуть  не  могло, ни о чем расспрашивать она не стала и минуты лишней не  помедлила.  Дежурная машина в больнице отсутствовала, но в ней и  нужды не было, Галя  тоже жила в минутах десяти ходу от больницы,  преимущество мелких населенных  пунктов.
Через сорок минут операционная была развернута, Толика,  впавшего в  полузабытье, привезли на каталке. А операция  действительно большого труда не  составляла, нужна лишь была особая  аккуратность и тщательность, как всегда в  работе с гнойным  процессом. И удостовериться потом, что затаиться гною негде,  ни  одного кармашка не осталось.
Танеев, стараясь не думать, какую реакцию выдаст Толикова мама,  узнав, что  он все-таки довел сына до операции, а затем, молоко на  губах не обсохло, взялся  еще самостоятельно оперировать его, взял в  руки скальпель. И как только сделал  это, от всего остального сразу же  отрешился, сосредоточился. И, к удивлению  своему,  почти не  мандражировал. Да и не один на один с Толиком остался - Галя,   операционная сестра знающая и умелая, толково ему ассистировала.  Управились  за те же сорок минут. Нормально обезболили, бережно  вскрыли косточку,  почистили все хорошенько, антибиотиками щедро  промыли, резиночку для оттока  надежно вставили, зашили, никаких  проблем. В общежитие Танеев не пошел,  остался в отделении,  наблюдал. Вскоре температура у Толика упала, он заснул.  Танеев тоже  покемарил немного на диване в ординаторской. Едва рассвело, снова   наведался к Толику. Мальчик безмятежно спал, пульс был спокойным,  турундочка для оттока работала отменно. Он вернулся в  ординаторскую, взялся  заполнять операционный журнал. И часа не  прошло, как влетела с выпученными  глазами дежурная сестра,  разносившая по палатам градусники. Толика разбудить  не смогла, он  был мертв. 
Сначала он не поверил, не мог и не хотел этому верить. Плохо уже  соображая, повел себя как случайный человек  - принялся трясти его,  хлопать по  щекам, орать, чтобы тот открыл глаза. Затем, опомнившись,  начал делать Толику  искусственное дыхание. Впервые в жизни,  лихорадочно вспоминая, что в какой  последовательности нужно  делать. Знал, теперь точно знал, что все его потуги  бессмысленны, но  страшно было оторваться от  мальчика, не делать что-нибудь,  не  занимать себя, потому что после этого не будет уже ничего, сосем  ничего.  Наконец распрямился, одышливо сказал застывшей рядом с  прижатыми к груди  кулаками сестре:
- Я ж не виноват... Только недавно заходил к нему... Это... это... -  Не  договорил, хлюпнул носом, и на ослабевших ногах побрел в  ординаторскую.  Подошел к окну  - и увидел маму Остапенко, идущую  по улице к больнице с  раздутой авоськой в руке. Дальше действовал  уже не доктор Владимир Данилович  Танеев, и даже не Вован Таняк,  бывший дворовой баламут, - вообще неизвестно  кто. Этот Неизвестно  Кто поспешно натянул на себя куртку, метнулся к двери,  выскочил в  больничный двор, промчался в дальний его конец, перемахнул через  забор и побежал к светлевшему в сторонке березняку. Толком  опомнился уже,  когда обнаружил себя бредущим среди пятнистых  деревьев неведомо куда, тупо  пинающим ранние облетевшие листья,  вестники скорой недолгой сибирской  осени. Дотащился до замшелого  поваленного ствола, сел на него, вытер мокрое  лицо и просидел так до  самой темноты. Надо было как-то жить дальше, знать бы  только - как  жить? Или лучше вообще не жить?..
Когда совсем уже стемнело, прокрался к общежитию. На его удачу   - какую  удачу? - вахтерша куда-то отлучилась, незаметно прошмыгнул  на свой второй  этаж. От  кого прятался, зачем  прятался, сам себе  ответить не смог бы. Казалось  почему-то, что так легче будет  существовать в этом отторгавшем его,  несправедливом мире.
Обо всем случившемся в его отсутствие во всех подробностях  поведал ему  Генка. Почти все так, как Танеев и предполагал. Только в  процесс теперь активно  включился и глава семьи Остапенко,  милицейский старшина, еще, говорят, фору  дающий своей нахрапистой  половине. Многие думают, что Танеев вообще сбежал  куда-нибудь из  города. Вернувшийся Рудаков сказал Генке, чтобы Танеев, когда  появится, никуда из общежития не выходил. Завтра приедет вызванный  из  Красноярска патологоанатом, произведет вскрытие. Обычно трупы  вскрывали  сами хирурги, так уж было тут заведено. Диагноз  -  молниеносная форма жировой  эмболии, в самом беспощадном своем  проявлении, ясен был на девяносто девять  процентов, но тем не менее.
Жировая эмболия.... Жировая эмболия, закупорка кровеносных  сосудов  каплями жира из поврежденной костной ткани, проклятье и  бич травматологов...  Танеев и сам все время думал об этом, маясь в  лесу, вспомнил даже, что  летальность от нее после операций на костях  настигает чуть ли не  каждого  сотого, особенно детей. Только разве  легче от того, что знаешь и помнишь?..
Генка был на связи . В полдень прибыл красноярский  патологоанатом. На  вскрытии собрались не только хирурги, но и вся  больничная администрация.  Диагноз жировой эмболии не вызвал  сомнений. Тот самый несчастный случай, не  зависевший от  вмешательства врача. Днем в общежитие пришел Рудаков.  Этой  неизбежной встречи Танеев все время ждал и опасался, пусть и винить  его было  не в чем, разве что за самово&