ТЕКУЩИЙ ВЫПУСК 251 Ноябрь 2017
Елена Ананьева Твое сердце тоже открыто стихам Елена Ананьева «АРХИПЕЛАГ ГЛОРИЯ». НА НАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ ВСЁ В ПОРЯДКЕ Семён Данилюк    ВСЁ МОЁ НОШУ В  СЕБЕ Сергій Дзюба Казахстан - у наших серцях! Лазарь Фрейдгейм За что мне?.. Лазарь Фрейдгейм Легенда Евгения Петрова Олег Гончаренко Успіх у Європі та Америці Владимир Иванцов ЧТО ПРИПОМНЯТ ЛЮБИМОМУ ПУТИНУ Виктория Колтунова                       «На краю бездны»… Ольга Кравчук Поцелуй медузы Елена Рышкова Слеза Любов Сердунич КОД НАЦІЇ
1. Елена Ананьева Твое сердце тоже открыто стихам
Елена Ананьева
Твое сердце тоже открыто стихам
                      ***
Здравствуйте – исцеления слово!
Вброшу, как мяч его снова.
в зал, где вокруг картины,
не яма и темень,
а мимо снуют тени прошлых
свиданий:
Караваджо, Моне, Ренуара… 
Основа – любовь и знания,
мы снова вместе,
заранее продуманы мелочи 
здравия.
Из жизни беру энергию.
Магии силу и ветра.
Здравствуйте! Радости слово
вброшу одиннадцатиметровым.
Слово -  на вес золота. 
Грани – бриллианты
и олово солдатиков
бравых отважных
вброшу в зал не однажды.
Слово - каррарским мрамором,
философским камнем
и пламенем,
абракадаброй, арепо,
где пахарь рыхлит строки лета.
Сама, как на амбразуру,
словом – мерять натуру,
цензуру отбросить,
наказания – только за расстояния
до долга, чести и смысла,
праведности жизни,
вбросить «Здравствуйте!»
«Здорово!»
Собрались все вместе снова мы!
Жизнь, данную однажды, 
Cловом оставить важным!
***
На разломе дня, на полустанке,
вполноги бреду спозаранку,
вполноги дойти мне ль до рая,
а в аду дела нет мне, я знаю...
Дети новых разливов-разломов,
отступать нам нельзя,
ищем снова 
край всевышней
любви и заботы,
нет для счастья в миру, 
к счастью, квоты.
***
                 
Мне нужен профессор странствий,
ваятель, актер, дирижер,
жонглер или почты носитель,
пилот в облаках с дождем.
Где звезды – мохнатым 
плодом-каштаном,
шарами на елке судьбы,
где вмиг заберут испытания,
где счастье с любовью в пути.
***
На рассветах моих садов,
когда виден новый прикид,
когда слышен звон точных строф 
в обрамлении смены ракит,
когда весь изумруд отдал цвет,
поменял на астровый тон,
и воркует с звездой голубком,
растекаясь за горизонт...
А оттуда – встречный поток
из дождей, из тягучей земли,
мармеладовой разности глин,
корни вбросил, что твой мастихин.
И размыло потом слезой,
как от смерти сад уберечь?
Как сменить поясов расклад,
в нужный миг достать биоток,
уберечь от ран, от врагов,
от немыслимых духов пустынь,
достигающих облаков?!
Когда сбросит сад весь наряд,
как правителей выбор таков,
оголит почки и заживит,
дав для нового старт из веков.
Когда примет хранителя взгляд,
когда сможет спасти, оживить,
что живущие нанесли,
чем же, чем остановить распад?!
А потом вдохнуть в сад жизнь сполна,
очищением разметав бред,
расплескав строки по углам,
завернув их в осенний плед.
                             ***
Осень-художницу встретил Цветочек Аленький
Cказочка 
1.
Осень-художницу встретил Цветочек Аленький.
- Ты не спеши! Нарисуем с тобою счастье.
Капли дождя окропили волос пламени,
ливнями золота вмиг сменилось ненастье.
Хоть он ушел тогда дальнею далью,
стал знаменит и успешен, ее приметил,
столько каменьев отправил –  цветных самоцветов,
всё, что собрал из дворца благодатного лета.
Голос звучит, но его всё не видно,
губы ее оживились, припухли, вкус счастья
ей так запомнился с юности, нежно ресницы
вздрогнули, ливнем нахлынув, -
любви утешенье в ненастье.
2. 
Осень-подружка из Лета собрав украшения,
березы – сережки, у ивы –  кольца везения,
у одуванчика желтого пух припасла к зиме,
а с ветром озерным скрепила контракт:
погладить одежды к весне.
А он промелькнул, прошептал лишь желание,
пообещал: я вернусь раннею ранью, 
спешу для тебя, Осень, ночью гжелевой,
прекрасного счастья достать звезду, верь мне.
Сноп радуги вдруг из озонов ворвался в пространство,
и на ресницах туман задрожал, закружился в кругу.
И изогнулся мостом-месяцем радостно, 
связал вместе прошлое с будущим наяву. 
Да, листопадами чувств и всех желаний 
не устелить пухом теплым дорогу,
мы поспешим с тобой на свидание,
каждый придет всё же к своему порогу.
Алый Цветочек мелькнул и исчез в тишине.
- Я соберу краски к белой зиме,
мы разрисуем весь мир, с озарением - светлей,
душ единение –  стали все вместе добрей.
Встретимся мы по весне, непременно вернусь,
вместе отправимся в долгий и радостный путь! –
голос Цветочка, алея, вновь зазвучал,
там, где конец, там начало начал.
***
Нас осень рукой поманила,
одела наряд добротканный, 
ладошкой с узором из линий – 
в листках столь же 
хрупко-стеклянных.
Поди расшифруй-ка, попробуй,
куда запропал логарифм тот,
что прошлою осенью звонкой
расчистил нам души и рифмой,
развесив воздушные платья  –
вплетая в наряды упрямо
цветочные краски и ритмы,
от мифов и саг неустанно,
добавив энергии звездной, - 
собрала она из курганов,
от Смирны и царской Эллады –
гомеровских строк камнепады, - 
Расставила осень узоры
в орнаменте покрывала.
Оливы – глазами озерно
и винограда созвездия,
и краеугольно-весомо,
в том крае с Бахусом озорно.
Срывала плоды, с междометьями -  
разметкою стойкость на пробу.
Уверовать вместе: к нам осень
придет, кликнет снова в дорогу.
И в храме за чудом молиться
придут повзрослевшие дети.
И осень придет на подмогу,
отдаст урожай... И душе
листы шелестеть будут снова,
чтоб всё возродилось вполне.
Из переписки с ангелом
***
Я хочу быть твоей женой,
чтобы стать мне ангелом тоже, 
и о, Боже, Боже, о, Боже,
это право же мне суждено...
Я искала, проплыв моря, 
поднимала зелёный парус,
разогнав туч хмельных усталость,
в горы вылетев сразу с утра.
Башмаки стоптав, будто сто лет
продвигалась в степи упрямо,
в городах, обойдя всех замов,
разбросав по углам сто монет.
А в швартовых, канатах кручёных,
истонченной, но грубой пеньки,
застревали скорби и слёзы,
разудалых деньков моих.
Вот и снова поднят наш парус,
вот и снова: «свистать всех наверх»,
распущу строки по кристаллам,
разделю чудо встреч для всех.
Раскручу, будто коромысло,
смою грязь всю чистой водой,
растоплю лёд душ вместе с солнцем,
одевая крылья с тобой.
***
                   
Я тебе, как доноры сдают кровь, 
отдаю на хранение свою душу,
от нее ключи у тебя после Господа, 
его послушай.
Если ты не хочешь менять ничего,
если хранишь болезни давно и надолго,
ты привык, значит, так и мне суждено,
вместе мне с тобой ранить душу можно.
Вместе лучше вкусить, пока Бог не взял,
все ведь ходят под небом, где он владыка.
Не хочу, чтобы он отобрал даже часть, 
ту, твою, израненную невинно.
Знаю, сколько сделано, предстоит еще,
боль – твоя судьба и моя, видно, тоже,
ты мне также – донор и поводырь...
Идем через океаны, пустыни, места божьи, 
где можно найти средство утешить боль, 
будто чудо-ягоды ясные годжи.
Разделю с тобою всё пополам,
а твою освятив, перешлю эстафетой 
смирения страждущим.
Так помогут тебе тоже боль снять,
записаться на поправку – с началом важного.
Ангел мой, донор мой, будем теперь
учиться чувствовать друг друга лучше.
Мы приносим радость. А это, заметь,
самый важный и праведный в мире случай
***
Я слышу нежные слова,
они звучат от тебя,
и пропуская их сквозь себя, как свои,
через сосуды хрустальные,
летят с ускорением и страстью
электроны-сл ова
от восторга хмельные, ранние.
 Небо над головами одно ,
огромное, Богом данное, 
в нем отражается Любовь,
будто первозданная.
Пусть было раньше всё,
как облаками на небе рванными.
Тучами прорези в судьбах у нас,
 беспрестанные.
Нас будят на рассвете птиц различных 
батальоны,
выступают будто строем 
с барабанами и звоном.
Ждем мы не только ласковой 
погоды...
Ждем друг от друга теперь
путь пройти совместный
 без потерь,
как скажет природа.
Может ты для меня новый Наполеон
Может ты для меня новый Наполеон,
завоевывая между нами пространство,
стал во всем ближе всех даже очень давно,
по небесным квадратам 
на остров Елены примчался.
Ты писал мне письмо:
ты – из кружев мечты,
ты – из воздуха в платье Сильфиды.
Я тебя умолял одинокой душе
дать возможность любить, мы – невинны.
Дать возможность понять,
и от Роны-реки, от течения 
взять скорость лихую,
прилететь и обнять,
еще крепче в ночи,
позабыв о походах…
Тоскую…
Даже ты –  полководец, любимец толпы,
но и преданный по-королевски,
открываешь душевные муки, скорбя,
от тоски и от страха, наверное…
Ты по волнам бежишь
в скороходах мечты,
натянув невидимки-одежды,
вместе выпьем мы чай,
посидим, помолчим,
захлебнемся от нашей надежды…
***
Вижу я паруса на мачте,
бом-брамсель принимает ветер,
как ловлю с тобой жадно мгновения,
мы идем вместе в дальние рейсы.
Нас ничто уже не остановит,
мы взываем с тобою и голос
очищаем в строках, как монету,
достав из лагун бирюзовых. 
Неба чисто-зеркальны приветы,
а когда разрисует мозаику –
каждой клеточки жаром веры,
а когда разнесёт шквалом 
от стихии остатки надежды,
а когда расстояния измерят 
стихолотом – уровнем строк –
выпадает случай везения
и нас жребий ведет за порог.
Так скорее спешим, где звездою
нас поманит бездна – любовь,
мы под музыку морского бога
покорим всё, ведь о.те* - 
поешь ты мне вновь...
(*О.те - люблю - болг. яз)
***
Ты называл меня своей находкой, 
тебя звала я утренним лучом,
издалека пришла, волнуя ветром,
как молодость, не смытая дождем.
Мы строили свой дом в любви законах,
картинами, природой украшав,
звенела трель, расправив плечи снова,
убрав с души топленым молоком печаль.
И замерли на стенах лики броско,
лучи прошли насквозь, сквозь бусы слез,
на дальнюю и добрую дорогу,
от памяти – иконостасы грёз.
Отбросив тени, контрамарки страсти
для входа в то святилище души,
где крест стоит, напоминая славно,
о вере, о надежде по пути.
Идем друг к другу, руки простирая,
на створы опираясь, на простор,
на понимание благословляет
вместилище, обитель, чувств задор...
  Твое сердце тоже открыто стихам    
Я хочу тебя, мой милый, нежно любить,
на мосту замочек верности наш висит.
Будут зимы снежные веснами идти,
расцветает яблоневый снегопад.
Жизнь не только чувства: Ева – Адам,
наверху присматривают наши все,
колокол пусть не зовет набат,
пусть шипы от роз обломаем теперь.
Даже две горы сошлись у небес 
в парке города на земле,
есть везде замочки на мосту,
ими закрыт тончайший жизни срез.
Мы зашли в открытую чувствам дверь.
Мы с тобой хотим приобщить к весне
тех, не верящих в душ союз,
мы пришли так нен адолго, знают все.
Разделить любовь с чужим не хочу,
твое сердце тоже открыто стихам,
я в дорогу дальнюю соберусь к тебе,
я тебе посвящу те слова,
что когда-то ты их прямо 
в буковки целовал.
Нам открыта дорога: север-юг, 
перепрыгнуть мосты, взяв длинный шест,
там любовь освещает сияние на поцелуй.
Будем рады тому, что вместе теперь.
И открой мне скорее... слышишь... дверь!
***
Холст для вышивки - стихи
Заколов за краешек луны,
замотав на пяльцы нити,
холст для вышивки – 
стихи
лягут гладью и крестом
по наитию.
Вышиваю то, что не дано забыть,
обозначу тонких ив просветы,
миражи в дороге,
ям узлы, пыль тревог,
пыл солнечного лета.
И на древко –  перезвоны нот,
пересмешки вензелей
и формул. И от жизни
сгустки истин для тебя,
петлями канвы в основе формы.
***
Слова – солдатики 
Вы фразой накрепко закованы —
«Солдатики» от форм из олова.
Слогами светятся сравнения,
фонтан метафор «с ног на голову», —
слова!.. — посланцы, духи времени.
Вы — мудрецы и лиходеи,
свидетели и прокуроры,
вы — горцы, гордецы и пух,
соратники и лиходеи.
Бросало вас и на батут.
Взлетали, закрутив там сальто,
меня с собой втянув в тот круг,
подбрасывало, так брутально,
звала я снова ангела.
Расписывало вензеля,
сжигая слой за слоем «дерева».
По кольцам рассчитаем час,
тавром на теле, без сомнения.
Так отложилось по годам,
по месту — в Соловках ли, в Горловке,
слова следами нас ведут
туда, где дел уже по горло.
В какой-то миг друг перед другом,
слова Словами придут в стих
в последний час живого круга.
***
Много сделано и больше хочется,
нет спасения от себя,
разворочено ночи кружево со следами
прошедшего дня... 
Распустили тетради
строки - это крошево жизни-судьбы.
Эх, какими наивными были, 
нe такие как прежде мы, 
эх, какими наивными были, 
лишь порою как прежде мы.
Хоть вдали, я свой город рисую, 
моря воздух, рассветов бризы, 
в перекрестках причалов-улиц - 
алых парусов твои эскизы.
И Ассолью по перекрестьям -
что узлами морской судьбы,
по ветрам из памяти броской
мы плывем к берегам своим.
Родной город встречает парусник,
- Как мы рады, причал ждет.
По бегущим волнам юности
алый парус наш вновь плывет.
***
Вечер Ветра заломил шляпу набекрень,
разошелся не на шутку, хулиганя.
Разбросал от ветел гнезда, как посмел,
сплел от страсти ветви, барабаня.
В небо выпустил заточенные сколы слов,
фейерверком разудал и светел.
А потом умчался, будто море отошло,
жду прилив назад – ты слышишь мои песни?
Ты же знаешь, как поет, несется ветром весть,
как маяк дает сиренам форы,
может сам так оглушить, ты слышишь, зверь – 
наше море с ветром вертится сурово.
Вечер Ветра – фрак с манишкой, ласточкой,
в рукаве – палочка волшебная факира,
разольет на пламенной листве
эликсир пылающего мира.
Вздрогнет… дирижер оркестра –
лесом рук управляет,
ветви вырываются в такт ветру,
мы еще увидимся, мой друг,
прилетишь с теплом, 
крылья подсушив, ждешь лета.
Менестрели, юмористы, гордецы,
где узнать, какой нам быть породы?
Песню Ветру и записку напишу,
пусть возьмет с собою на распевку
в знак свободы.
***
Булочки, булочки
На Нежинской в Хлебном на углу
булочки нежные продавали,
с ванилью, изюмом и пудрою,
как будто в Париже у Помпиду, 
а не просто раздача в подвале.
Как-будто из Вены от захер-торта
вобрали столько верности, сколько вошло.
Нас в школе нежностям не научали,
хоть школа на этом квартале давно.
И даже не школа, гимназия Марининка,
от царского рода, Марины имен,
кто ел эти булочки, на дрожжах вырастали, 
всё нужно в меру - в питании толк.
На Нежинской улице , милой и старой
пусть вспомнят былое житье-бытье,
теперь там "Обжора" заправляет,
с "Ням-Ням" и "Вареничной" в мир идёт.
Булочки сдоба, сбиты с ванилью,
изюмом и пудрой, пасхальным челом -
тогда сохранили рецепт для потомков,
сейчас подзабыли среди гарибо.
Конфетки-бараночки, а булочки - круче,
идет от них праздник, душистый "прикид".
Мы детство наше не забываем,
по улице Нежинской юность спешит. 
*Нежинская - улица в Одессе.
До встречи! 
   ***
Ты напишешь мне письмо,
звякнет в личке, будто в дно - 
на стакан дней выпала монета,
будто решка иль орел,
все равно нам повезло,
лишь домчаться до желанного привета.
Сколько выпало "монет" -
будто звездный дождь и свет
излучают письма эти,
с кочки прыг и по утру,
дальше больше,
я бегу, не считая дней, 
ни "шишек" - ран в просвете.
Ливнем джаза сыпет дождь,
Так и письма - чувства в дрожь,
пусть звенят из почты позывные,
"Дзынь!" - письмо - монета дней,
смайлик, рожица от друзей,
Вам "Сова", "Принцесса", 
"Кошка" -  отвечает.
Собираю свой багаж,
снова дама, саквояж,
и картина, и картонка...
Собачонка ждет меня,
дома буду ждать письма -
пусть Фейсбука почта не скучает!
***
Откуда знал Кандинский,
откуда знал Малевич,
что их фигуры снова оживут,
в романах есть квадраты,
расставлены в столетиях,
связующие звенья-створы:
в путь!
Шах, мат, черный квадрат,
и скачут, скачут синие кони,
шах, мат, черный квадрат,
не избежать им также погони.
Мы все на «доске»,
кто, где, как по судьбе,
разобраться бы снова в основах,
мы все на доске - 
деревянной судьбе – 
связует мост всех снова.
Откуда знал Кандинский,
откуда знал Малевич,
что их фигуры снова оживут,
и скачет синий всадник
по синему квадрату
что интернетом  
после назовут.
***
... Пусть летит Голландец синекрылый
в облаках и по живой воде,
музыка составлена из мыслей,
из гармоний, благосклонных судьбе... 
***
Часто просим мы Бога, 
забывая отдать 
благодарности слово
и судьбы благодать.
Оторвать, как от ветки,
плод души расписной,
и открыть, если нужно,
клапан сил запасной.
***
Груз подняв, нужно его нести.
Чаще одной. Звать за собой.
Пункт – Парнас.
Несу камень и тяну .
Так записано судьбой.
Возвращайся.
Или не возвращайся домой.
Такие мы есть. 
Такая я и песня моя.
Ведь не пускать мыльные пузыри ...
Раз-два-три…
С утра до ночи –  стихи .
Не только свои.  
Метаморфозы, огни. 
Манят строкой .
Светопадом души. 
В небе цветными шарами .
Сами за себя говорят. 
Лучше - Птица Сирин.
Не сирены страха.
Мир без него – мечты .
Иду своим путем. 
Нити притяжения земли
подшивают крылья, 
которые растрепались
в пути.   
***
Я с вами, со всеми вами
до самого тонкого вздоха,
до самой звезды над полями,
до жаркого трепета снова.
Озвучить пытаюсь мысли,
навеянные сюжетом,
солнце встает над нами,
жизнь озаряет смыслом
2. Елена Ананьева «АРХИПЕЛАГ ГЛОРИЯ». НА НАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ ВСЁ В ПОРЯДКЕ
Елена Ананьева
«АРХИПЕЛАГ ГЛОРИЯ». НА НАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ ВСЁ В ПОРЯДКЕ
В начале сентября в Одесском музее западного и восточного искусства в проекте
ДНЕЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ, ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА
представлен Авторский тур с ЕЛЕНОЙ АНАНЬЕВОЙ «ОСТРОВА ЕЛЕНЫ -  АРХИПЕЛАГ ГЛОРИЯ" -  открытый ФИНАЛ Международного конкурса имени  ДЕ РИШЕЛЬЕ. По доброй традиции ко Дню города Одесса подведены и  объявлены итоги.
Международный многоуровневый конкурс им. де Ришелье будет именоваться  впредь: «Международный литературно-художественный конкурс имени де  Ришелье».  Всем полюбился проект с именем одного из популярных  градоначальников Одессы герцогом Эммануилом Арманом де Ришелье. Времена  приключений мушкетеров, служения отечеству, романтизм и бесстрашие, вера в  победу и преодоление препятствий, активизация жизненной, творческой энергии,  увлечения и чтения, развитие способностей и выявление талантов, предоставление  возможности почувствовать предназначение, быть отмеченным, получить  площадку для выступления, а тот, у кого она есть, признание в других сферах,  расширение горизонтов, -  интересно и особенно важно в настоящее время. 
В следующем году отмечаем 20-летие известного форума искусства слова,  живописи, графики, декоративно-прикладного направления, театра, кино,  социальных проектов, - всего в этом году было пятнадцать номинаций. Проводит  известный в мире проект Международная ассоциация деятелей литературы и  искусства  GLORIA (штаб-квартира – в г. Франкфурте-на-Майне). 
Почетный председатель жюри (согласно предварительной договоренности)  остается НАВЕЧНО в нашем  Положении и Почетных списках Кирилл  Владимирович КОВАЛЬДЖИ, поэт, прозаик, публицист, наставник, урожденный  Одесской области, когда маленький регион Аккерман, на котором он, «как на  сквозняке», небольшом  островке  родился, писал в романе Кирилл Ковальджи,  переходил от одной страны к другой и, наконец, остался в составе Украины.  Разделяла представительство в составе жюри с начала конкурса.  И по сей день  организуем весь проект совместно с представителями в восьми городах мира.  Активны представительства Ассоциации деятелей литературы, искусства и  коммуникации – в Украине, Канаде, США, Японии, Франции, Испании, Австрии,  России и других странах.
Финал конкурса имени де Ришелье прошел на высоте. Почти весь день до  закрытия музея Западного и восточного искусства звучали от души к душе  творческие приветствия лауреатам нового сезона и их ответное слово,  стихотворные строки, песни и музыка, живопись, вручение книг и почетных  дипломов. Многочисленной публике были представлены выступления звездных  лауреатов: артистов, музыкантов, солистов одесских и киевских театров,  писателей, гостей города из Киева, Луцка, Николаева, а также Нью- Йорка, Лос- Анжелеса, Сан-Франциско и других городов, - церемония подведения итогов и  чествования лауреатов прошла в более чем теплой, жаркой и благодатной,  творческой атмосфере. Выступающие оставили оригинальные заявки для участия в  следующем году.
Конкурсный проект им. де Ришелье – один из старейших, культурологических  проектов «СПАСИ И СОХРАНИ», который проводит международная ассоциация  «ГЛОРИЯ» с 1998 года, начиная на выставке в Одесском Художественном музее, а  с именем де Ришелье он состоялся седьмой раз. В прошлые годы под его эгидой  обретали широкое интернациональное признание и профессиональную Славу  (именно так звучит в переводе слово «Глория») многие мастера искусств, в  частности, члены Национального союза кинематографистов Украины Лариса  Кадочникова, народная артистка Украины, режиссер Валерий Балаян, Анатолий  Фрадис, продюсер  из Голливуда, солисты Одесского музыкального театра  оперетты им. Водяного Владимир и Виктория Фроловы, Наталия и Николай  Завгородние, многие другие. Праздник продолжился и в открытом эфире  телепрограммы состоялось вручение на бис - Почетных дипломов звездным  лауреатам оперы Евгением Жениным, художественным руководителем фестиваля. 
Солист современной мировой оперной сцены, доктор-музыки, кавалер-баритон,  лучший Эскамильо Европы… - таков далеко не претендующий на полноту  перечень титулов, которые в афишах и рецензиях неизменно сопровождают имя  нашего лауреата Константина Риттель- 
Кобылянского из Германии. (Кстати, потомок знаменитой Ольги Кобылянской.)  Он стал подлинным «гвоздем программы» Гала-концерта звезд мирового вокала и  его выступление с оркестром Одесской Национальной оперы под руководством  знаменитого Маэстро Александру Самоилэ (также лауреатом года нынешнего)  порадовали поклонников музыкального искусства в Южной Пальмире,
Продолжая традицию в этом году, Гран-При перешел к выдающимся деятелям  музыкального, театрального и кино искусства, публицистики, из них одесситы и  киевляне получили высшие награды: 
театральное искусство – заслуженный артисты Украины Ирина Охотниченко и  Алексей Агопьян - за роли в спектакле "Пришел мужчина к женщине", а также  Алексей Есин (режиссер) и Алла Демура (продюсер) - за спектакль "Щелкунчик"  в "Театре Есиных" (г. Киев), музыка – заслуженный артист Украины Феликс  Любарский (за творческо- педагогическую деятельность в Школе Столярского,  также награждены учащиеся школы педагога Флоры Кириченко, и что особенно  приятно – киноартист Анатолий Индрицанин, исполнивший роль профессора  Столярского в кинофильме. Он читал очень кстати и эмоционально в  Итальянском зале музея стихи, посвященные эпохе Возрождения. Потряс  диапазоном своего удивительного голоса и настолько коммуникабельной манерой  исполнения, одновременно с сопровождением на фортепиано, народный артист  Украины Николай Свидюк (за концертные программы последних лет), отмечены  культурологические проекты - Игоря Покровского (за фестиваль "Золотые  скрипки Одессы"), публицистика Андрея Анастасова (телеканал "Интер") и Игоря  Мехоношина, телеоператора, – за талантливое создание образа современной  Одессы.
Игумения Серафима, настоятельница Свято-Михайловского женского монастыря в  Одессе, подняв его из руин, организовав высокого уровня духовную,  благотворительную, издательскую, публицистическую деятельность, отмечена в  проекте по теме «Спаси, сохрани, возлюби» Создание такой темы конкурсного  задания Матушка Серафима оценила , в свою очередь, как значительный вклад в  Просветительство.  Она получила высшую награду конкурсного проекта  «Бриллиантовый Дюк» за выдающуюся культурно- просветительскую,  благотворительную деятельность. 
Киевлянка Елена Зинченко, председатель правления общественной организации  была отмечена за новые проекты, переводы, установление коммуникативных  связей центра Социальных и Культурных Инноваций, (ЦСКИ), клуба „MASTER  PEASE“, партнерами которых является Ассоциация деятелей литературы и  искусства Глория. Награду получил и Авторский Общественно- культурологический проект «Театр: Талант и Энергия для единения и  миротворчества» на тему «Нам нужен мир». 
Фестиваль славянской культуры «Наследие» в Орегоне (организатор Галина  Некрасова из Портленда, США) получила высокую награду за широкое  представление национальных обычаев и традиций славянских народов Украины и  Белоруссии, за интернациональное творчество.
Художник Алекс Клас, из Сан-Франциско, также получил высшую ступень  награды, ведь конкурс многоуровневый, - «Мастер Ассоциации» за активное  участие в проведении Международного конкурса имени де Ришелье – 2014-2017.  Он дважды организует торжественное вручение своих картин лауреатам и  организаторам проекта. Одна из картин, привезенная Эдуардом Амчиславским в  Одессу из США была в начале открытия финала вручена директору музея  ОМЗиВИ И.Б. Пороник и пополнила фонды музея. В прошлом году картину  Алекса Класа вручили знаменитому соотечественнику Эммануилу Виторгану,  известному киноактеру, Почетному лауреату конкурсного проекта. Художник  сделал прекрасный почин и призвал организовать Фонды произведений искусства  для вручения памятных подарков и поддержания материальной части проекта к  юбилею. Мы посоветовались и решили, как говорили раньше, (хорошие традиции  продолжаем), создать Фонд «Поле Чудес Глория». О подробностях на сайтах  конкурса в Фб.
Будем считать, что начало положено и Фонды проекта формируются: кто сможет  поддержать проект? В видеосюжетах будет продолжен видеоотчет о вручениях.  Да не оскудеет рука дающего!
Также готовится новый Арт-фестиваль, именной теперь Арт-фестиваль  «БРИЛЛИАНТОВЫЙ ДЮК», активно проходит запись интервью лауреатов  разных сезонов. Спасибо всем на интересе и добром слове. Продолжим вручения  наград лауреатам ориентировочно в ноябре в  Нью-Йорке, в декабре в Вене, в  Израиле, в консульстве Канады - будет сообщено
Итак, в нынешнем году в различных номинациях победу оспаривали до восьмисот  участников из более чем 30 стран мира, более триста талантов, не считая  участников творческих групп и коллективов, стали лауреатами сезона-2017. Они и  лауреаты прошлых лет, с которыми поддерживаются творческие связи,  представляют, практически, все континенты планеты. Эта массовость проекта  приобретает характер движения красоты, искусства, миротворчества. 
В этом сезоне одесситов и киевлян очень много, около восьмидесяти, если  учитывать группы, то будет еще больше, среди них Народный фольклорный  ансамбль «Чорноморськ I барви» Варвары Клапчук, Александр Галяс, Елена  Куклова и Анна Розен, Михаил Крупник и Инна Ищук, Сергей Остапенко и  Евгений Сивоплясов, Галина Соколова и Элла Мазько (дуэт писателей Украина –  США), звездные, народные  коллективы Городского дворца детского и  юношеского творчества (Дворца Воронцова), откуда кстати, начинались и мои  театральные университеты в драматической студии Лии Лавровны Шингаревой Об этом приятно вспомнить. А с директором Воронцовского дворца Ларисой  Стрельцовой решили собрать выпускников на следующую, юбилейную встречу.  Прокладывать курс по именам лауреатов, как по лоции, нужно по Почетным  спискам (Гугл откроет сайт).
Много представлено произведений украиноязычных авторов международной  диаспорой, ведь проект на трех языках – русском, украинском и немецком.  Произведения Сергея и Татьяны Дзюба, писателей, журналистов, общественных  деятелей с Черниговщины, переведенные на более чем шестьдесят языков мира,  заняли верхние ступени почета проекта. Также Гран-При получили писатель и  издатель Михаил Блехман из Монреаля, Канады, в двух номинациях: в прозе -  за  метафоричность в романах «Римские цифры»/ «Римськi цифри»,  «Отражение»/«Відображення» и в сборнике рассказов «Время собирать  метафоры»/«Час збирати метафори» за издательскую, просветительскую  деятельность, объединение интеллектуалов, поэтов, прозаиков украинско- канадской и других диаспор.
Отсюда можно перенестись на острова Японии, где Исии Такакадзу, губернатор  префектуры, представил Дни культуры префектуры Тояма. А можно  попутешествовать и дальше, к островам древних маори, в Новую Зеландию или  Австралию, если только открыть Почетные списки. И если оттуда – не массовая  когорта лауреатов, все равно представители их с нами из года в год. Или вернемся  в наше постсоветское пространство. В Прибалтику, в Эстонию или Литву, в  среднюю Азию: Казахстан, Узбекистан или Туркмению, можно остановиться в  Молдове или Беларуси. Анатолий Аврутин, (Минск), поэт, главный редактор  литературно-художественного журнала, его произведения возглавили почетный  список царицы номинаций -  одной из самых значимых в проекте:  «Поэзия ».  Критерии отбора – самые высокие. Среди многих произведений кандидатов особо  ценится: живое слово, метафоричность, оригинальность, соответствие конкурсной  тематике и раскрытие ее образными средствами. Также есть подгруппа переводов  и популяризация произведений авторов, что особо значимо в наше время. Читайте  списки – они уже похожи на списки литературы научных трудов, говорят сами за  себя и сами требуют кропотливого труда, также с общим форматированием,  последующим изготовлением дизайнерских дипломов с оригинальными  логотипами, изготовленными четырьмя выдающимися художниками, в поддержку  тех, кто участвует в фестивалях. Этим занимаемся еще несколько месяцев после  финала. 
Пролистаем списки номинации «Поэзия ». Итак, Анатолий  Аврутин,«Бриллиантовый Дюк»: «за яркие поэтические произведения,  двухтомник избранных поэтических произведений «Времена», создание и  многолетний выпуск журнала «Новая Немига литературная». Эту высшую награду  разделили сербский поэт Мичо Цвьетич, премированный за яркое поэтическое  творчество и популяризацию произведений поэтов мира из Белграда. Также из  Сербии, из Смедерево награжден поэт и переводчик Ристо Василевски, за яркое  поэтическое творчество, переводы стихотворений поэтов мира на сербский язык и  популяризацию их. 
Наш «Золотой лауреат» прошлого года Гурген Баренц стал «Бриллиантовым» за  триптих стихотворений в рамках проекта «Просто Любовь» и «Любовь к природе  и братьям нашим меньшим», из Еревана, Армении –  Хьюстона, США. Известная в  мире писатель, Татьяна Дзюба, (Чернигов, Украина), получила Гран-При за книгу  избранных стихотворений «Танец Саломеи», изданную в Канаде, в Торонто. Всего  в проекте получили признание только в номинации «Поэзия» 40 лауреатов (один  поэт из сборной номинации) .  
Или отправимся по иной стезе. Номинация: «Культурологические,  благотворительные проекты». Лилия Кашенкова совместно с районной женской  организацией «Надежда» ОО «БСЖ» ежегодно проводит научно-практические  конференции с изданием международного альманаха – материалов конференции  «Когда говорит история: реалии прошлого и настоящего». Осуществлено при  поддержке МОО «Взаимопонимание» и фонда «Память, ответственность и  будущее» из Гродно. Позитивно отмечен доклад о роли общественных  организаций в воспитании патриотических чувств по обзору произведений  лауреатов конкурсного проекта имени де Ришелье, (обзор произведений сделан Е.  Ананьевой), а «Надежда» стала «бриллиантовым» лауреатом в номинации  культурологические, благотворительные проекты. Надежда всем нужна и во всем.
Отрадно, что в этом году возобновил творческое сотрудничество с проектом им.  де Ришелье и Академией «ЛИК» деятелей литературы, искусства и коммуникации  Богдан Сушинский, писатель, автор более ста книг, из них более ста книг, из них –  шестидесяти романов, академик ЮНЕСКО, получивший Гран-При за активное  участие в проведении проекта «Спаси и сохрани» с 1998 года, рецензирование  антологий, произведений номинантов конкурса и именного Е_журнала  «АКАДЕМИЯ ЛИК» на сайте « WordPress». Внимание! На этом сайте и также в  Е_журнале «ПАРУСА ГЛОРИИ» можно найти все списки лауреатов за несколько  лет!
Богдан Сушинский возглавляет Редакционный совет проекта. Оргкомитет  конкурса благодарен писателю, переводчику Евгению Букраба из Марбельи,  Испании, Леониду Рассадину из Окленда, Новой Зеландии, журналисту- международнику, за цикл репортажей из «горячих точек», публикации в журнале  «Чайка», за активное участие в проведении Международного конкурса имени де  Ришелье в период с 2012-2017годы , Юрию Работину, председателю Одесского  регионального отделения Союза журналистов Украины, Эдуарду Амчиславскому  из Нью Йорка, Александру Галяс, Инне Ищук, журналистам, Наталье  Бахчевниковой, фотокорреспонденту, Михаилу Крупнику, актеру театра оперетты  за роль Дюка де Ришелье - из Одессы, приветствующего лауреатов и гостей в зале,  Ларисе Волошенюк из Волыни .
Многие награждены также Литературными премиями имени Леси Украинки и  Нобелевского лауреата Генриха Бёлля, в том числе Международной академии  «ЛИК», деятелей литературы, искусства, коммуникации.  В этом сезоне стали  академиками Михаил Блехман (Канада), Эдуард и Борис Амчиславские (США),  Евгений Букраба (Испания), Давид Беккер, Олег Дрямин, Сергей и Татьяна Дзюба,  Евгений Женин, Василь Слапчук (Украина), Марсель Салимов, Сергей Берсенев,  Наталия Мазаник (Россия) и другие.
Один из дней бархатного сезона сентября- следующей отрезок путешествия и  представления талантов по островам «Архипелага Глория» –  Одесский городской  Дворец детского и юношеского творчества - Воронцовский дворец, детско- юношеские коллективы которого приветствовали лауреатов и организаторов  проекта .
В продолжении программы проекта, начатой в музее, –  творческий Остров  «Архипелага Глория» и авторская глава вторая: «МОЯ ЧАША ПОЭЗИЙ ПОЛНА".  Презентация стихотворений из антологий, новой книги Елены Ананьевой  «Скитальцы муз и ветра» (2017), книги, выигранной на конкурсе МГП им. О.  Бешенковской (Германия), международных встреч поэтов - альманахов, сборника  поэзии и прозы "КОДЕКС ЧЕСТИ" (2016), (завоевавшей первое место в  Международном Национальном конкурсе «Украiнська мова – мова Еднання.  Мовне багатоголосся») на русском языке. Продолжили вечер торжественного  финала совместно с Еленой Кукловой и Анной Розен, лауреатами международных  конкурсов, мастерами художественного слова Одесской областной филармонии.  Вся программа звучала на русском языке, также и списки конкурса, в котором есть  вкрапления с названиями произведений на трех языках. 
В дни открытого Финала конкурса в Итальянском зале музея Западного и  восточного искусства и в большом зале Воронцовского дворца, на его главной  сцене, звучало много музыки и песен, стихотворных строк, состоялось  торжественное вручение почетных дипломов и наград, чествование победителей,  вручение памятных подарков от художников - Алекса Класа (лауреата из США),  Евгения Сивоплясова (лауреата из Одессы). Продолжили финал в более тесном  кругу в малом зале с директором Дворца Ларисой Стрельцовой. Не смолкали  стихи и песни, а за окном открылась удивительная вечерняя панорама Одесского  порта.
Батюшка Архимандрит Иларион благословил проект «СПАСИ И СОХРАНИ» на  дальнейшие свершения.
В третьей, виртуальной части на страницах Фейсбука – состоялось открытие  Международного клуба лауреатов конкурса – «ЗОЛОТОЙ МИКРОФОН ДЮКА». С  ответным творческим словом выступают лауреаты конкурса имени де Ришелье,  продолжая новый Арт-фестиваль «БРИЛЛИАНТОВЫЙ ДЮК». Каждый может  присоединиться и сказать свое слово о конкурсном проекте с именем де Ришелье.  Видео- центр возглавил Сэм Чубатый. Записанные интервью о старейшем  культурологическом проекте, с которыми можно ознакомиться в Клубе Лауреатов,  лягут в основу фильма.
За эти годы много появилось творческих личностей в проекте, многие участвуют с  удовольствием в открытых финалах. Это - наш театр интерактивных действий,  наше реалити-шоу. Мы всем рады! 
Всех невозможно назвать и перечислить заслуги, произведения, особенности их.  Это - одна из первых обзорных статей. Надеюсь, со временем шире познакомим с  произведениями лауреатов международного конкурса. Создадим фонд  празднования 20- летия культурологического, благотворительного проекта  «СПАСИ И СОХРАНИ».
Фонд художественных. авторских произведений «ПОЛЕ ЧУДЕС ГЛОРИЯ», сайт  «ОСТРОВА ЕЛЕНЫ – АРХИПЕЛАГ ГЛОРИЯ. АВТОРСКИЙ ТУР С ЕЛЕНОЙ  АНАНЬЕВОЙ» открыт в группе Фейсбука.
Финал состоялся, да здравствует Новый Финал! Наши Музы не молчат. Девизы  проекта – «Вместе мы можем больше», также мушкетерский «Один за всех и все  за одного!» «Лауреаты всех стран, объединяйтесь!» 
Объединяемся!
 
3. Семён Данилюк ВСЁ МОЁ НОШУ В СЕБЕ
       
                               Семён Данилюк
          
          ВСЁ МОЁ НОШУ В  СЕБЕ
- Денисочка, лапочка, извлеки себя из виртуальности и общипай бабулю.  Гости вот- вот собираться начнут. Не могу же я в такой день  показаться  неухоженной. 
     Денис неохотно отвлекся от монитора, оглядел принарядившуюся бабушку.  Поморщился: раскрасневшееся старушечье лицо носило следы обильной  макияжной обработки. 
     - Чересчур? - сконфузилась бабушка. -   Это всё Маришка. Я говорила, что  вызывающе, а она - шик, шик ¦  Может, смыть быстренько?
     - Да ты чего, бабуль? - Денис поднялся, вынул из её руки пинцетик. - Чтоб  такую красоту и сподлючить?
     - Думаешь, оставить?
     - А то. Хай-класс. Будешь королевой вечера.                        
Денис приподнял обсыпанный пудрой подбородок и принялся  выщипывать  на нем жесткие волоски, так огорчающие престарелую модницу .  
     Сноровисто орудуя пинцетом, Денис поверх головы бабушки то и дело косился  на две соседствующие на стене фотографии. Можно было бы сказать, что это фото  одного юноши, если бы не фон. На одной,  чернобелой,  из-за его спины  выглядывал угол доски с обрывком текста « ¦ районного Совета депутатов  трудящихся», а  на другой, цветной, свеженькой,  он  позировал на фоне казино  «Подкова» в обнимку с рокером.
     Угадав, куда смотрит внук, бабушка привычно умилилась:
     - Одно лицо. Если б не родинка на щеке, так вас с отцом вовсе бы не отличить.  Родинка эта, кстати, к тебе от деда перешла.  А уж каким отец в твоём возрасте  был, - подруги мои иззавидовались. Они-то своих колобродов только успевали из  милиций да вытрезвителей вытаскивать. А у Славочки главный интерес - книги,  театр.   
      - Как же, - наслышан. Не пил, не курил, от гёрлз бегал. И как это мне свезло от  такого херувимчика родиться? - съязвил Денис.
     - Да уж не как некоторые, которые бабусе единственной грубят, - вспылила  бабушка. Насмешки над сыном она не прощала даже внуку.  Но тут же, передумав  скандалить, растроганно шмыгнула носом. - Жаль, дедушка не дожил, - он-то  всегда верил, что Славочка многого добьется.  Вот уж для кого отцовский юбилей  был бы праздником. 
     Забыв об обещании стоять смирно, она потянулась поцеловать внука.
     - Не дёргайся, - Денис  вернул пинцет, не давая бабушке впасть в образ  безутешной вдовы. В последние годы она сделалась слезливой.
     Оценил собственную работу.                                        - Супер. Усы оставил  специально. Говорят, на усатых бабуль спрос среди кавалеров упал. Так что  придётся тебе и дальше хранить деду верность.
     - Да как ты!.. - лицо бабушки покрылось пятнами. - Да мы всю жизнь душа в  душу! Дня друг без друга не могли. И чтоб такое от собственного внука... 
     - Не возбухай! -  Денис бесцеремонно развернул бабушку к двери, лишая  возможности перевоплотиться в одну из самых удачных её ролей  безответную  жертву бесчувственных родственников. 
     - Ну, Денисик, бабулю-то выставлять! - увидев, что демонстрация  гнева не  произвела желаемого впечатления, бабушка вернулась к образу престарелой  балуемой любимицы семьи.
     В этот момент в комнату, нервно подёргивая  лысеющей  головой, вошёл отец.  Багровая шея его была натуго закольцована  воротничком свежей рубашки, под  которым судорожно пульсировал сдавленный кадык.
     - Жмёт, зараза. Помоги расстегнуть, - обратился он к сыну.
     - Может, при стирке село, - всполошилась бабушка.
     - А может, ты , наконец , перестанешь  покупать мне рубашки сорокового  размера? И брюки сорок восьмого мне тоже малы. Ну, вырос я, дойдёт это до тебя ,  наконец?! - отец неприязненно  хлопнул себя по наметившемуся животику.
     - Так бывает, - поддержал его Денис. - Дети к пятидесяти незаметно выходят из  мальчикового возраста...  Ау! Бабуля, ты нас слышишь? Глаза бабушки  наполнились  умилением:
     - Ещё бы деда сюда, и  ¦
     - Одно лицо, - закончили за неё сын с внуком.
     - Мама, - отец потеребил её за плечо, - гости вот-вот появятся. А  бокалы до сих  пор не помыты.
     Он напоминающе постучал по своему «Роллексу».
     - Да иду, иду. Что вы без меня? -  с озабоченным видом хлопотливой  устроительницы торжества бабушка удалилась.
     Верхняя пуговица под пальцами Дениса с трудом подалась, и отец с явным  облегчением  распустил галстук:
     - Благодарю, избавитель.
     - Зачем так много? Просто отдай ключи от «Хонды». Ты ж все равно на  «Оппеле» рассекаешь.
     - Защищаешь диплом - получаешь машину. Как договорились. Кстати, не  определился с научным руководителем?
     - Да вот, Соковнин обаяет.
     - Этот-то с чего?! - поразился отец. - Он как будто что-то из политучений  читает?
     - Историю политических преследований времён Брежневской стагнации, -  отчеканил Денис. Хихикнул. -  А ништяк, кстати.  Аж слюной брызжет от  ненависти к коммунистическому режиму. И как это его с такими приколами при  советской власти не посадили?
- Да, крутые галсы жизнь закладывает, - отец озадаченно отер шею. -  Вообще-то закипел он еще в семидесятых. Тогда  историю КПСС нам читал. И  тоже - непримиримо.  Так-то! Кстати, окажи любезность: выражайся нормальным  литературным языком. Ты всё-таки какой-никакой, а  филолог.               Денис поджал губы. Язвительность отца вносила в их отношения  отчужденность, преодолеть которую Денис прежде не мог, а теперь и не пытался.    
     Отец - заведующий кафедрой современного русского языка - по праву считался  одним из крупнейших отечественных лингвистов.  В научных спорах был  бескомпромиссен, отстаивал то, что полагал единственно верным, не считаясь с  рангом оппонента. Но всё, что находилось за пределами языкознания и  литературоведения, виделось ему  мелкой возней, не заслуживающей, чтобы на  нее отвлекаться.   Всегдашняя правильность и унылая непогрешимость отца  создали ему репутацию желчного ученого сухаря.  Отца ценили, но не любили.  И  это саднило Дениса - в его присутствии разговор об отце смущенно заминался.                                                    Раньше буфером в отношениях между отцом и  остальным миром выступала мать - заведующая методическим кабинетом.  Общительная, словоохотливая, она умела ненавязчиво сглаживать конфликты,  возникавшие из-за отцовского высокомерия.                             Мать была  единственным человеком, имевшим на отца безусловное влияние. Он относился к  ней с обожанием, на которое она отвечала снисходительной  благожелательностью.                   Денис поражался несхожести родителей.             - Как он вообще ухитрился тебя закадрить? - решился он как-то  спросить у  матери.                                       
- Разное людей сближает, - уклонилась та от ответа.                 После ее  скоропостижной смерти ничто уже не могло сдержать угрюмой желчности отца.    
     - Ну-с? Так у кого все-таки решил диплом писать? - вернулся к своему вопросу  отец.  
     - Лапицкий, - небрежно ответил Денис. Как он и предполагал, отец ревниво  насупился.  Заведующего кафедрой современной литературы Лапицкого, легкого,  остроумного эрудита, в отличие от отца, обожали. Его колкие остроты и  эпиграммы разносились по городу.  Студентки домогались его внимания. И порой  удачно, - в свои шестьдесят Игорь Лапицкий оставался жизнелюбом.                - Что ж, Гарик  - мужик надежный, - признал отец. -  Это не флюгер  вроде  Соковнина. Рядом с ним можно отстраиваться. И на чем остановились? Что- нибудь - Пастернак, Волошин?     
- Краевая  литература конца семидесятых. 
     - Вот как? - отец удивился. - С чего тебя потянуло в ту невеселую эпоху?
- Понять хочется. Времечко вроде тишайшее. Сталинские лагеря давно в  прошлом. Афганистан еще не начался. Вроде, твори-не хочу. Но только что-нибудь  талантливое проклюнется - тут же и прихлопнут при всеобщем равнодушии. И,  главное, никак не въеду, чего боялись? Ну, выгнали бы с работы. Другую найти  наверняка без проблем, - безработицы-то не было. Пусть не начальником, но с  голодухи-то не мёрли. Ну, из партии из этой вашей турнули. Ведь не расстреляли  бы. Не такая уж суперплата. Так нет же! Целое поколение - сплошное  «одобрям- с»! И это же поколение отстроило в девяностых тот беспредел, в котором мы  сегодня барахтаемся . 
 Тему эту они часто обсуждали с однокурсниками. Теперь, начав говорить,  Денис увлекся. И обычная всепонимающая усмешка отца вызвала задиристое  желание посильнее ужалить.                     - Вот с такой ухмылочкой вы по жизни и  прошкондыбали. А за ухмылочкой  этой, если начистоту, - обычный отстой!  Скажешь, нет?        Он ждал, что отец вспылит. Но тот лишь покачал головой:   - Не скажу. Только не тихое оно было, то время, а, как бы сказать?  Пришибленное.  А потому бесплодное. Ничего стоящего эпоха та не родила. Тем  более не представляю, о чем тут можно писать. Совершенно не диссертабельно.                                    - Об Эдуарде Дементьеве, - отчеканил Денис.                        - О  ком? - отец задохнулся. - Это тебе Игорь предложил?          - Да, Игорь  Александрович. По теории Лапицкого, яркий талант, если реализуется,  обязательно изменяет ход развития общества. Потому что как бы задает новый  нравственный ориентир. Он, например, уверен, что публикация  в шестидесятых  «Мастера и Маргариты» предотвратила откат к репрессиям. Как полагаешь?          - Разве что на уровне гипотезы,  - невнимательно, думая о своем, кивнул отец.                                                        - Так вот Лапицкий   убежден, что Дементьев был  крупным, уникальным явлением. И, если бы его опубликовали, то и семидесятые,  и восьмидесятые, а значит, и нынешнее время  были бы совсем иными.  - Пустое  это! - рубанул отец. - Игорь всегда был фантазером. И, если в кого влюблялся, то  без меры. Да от Дементьева ничего не осталось! Разве что вырезки из районных  газет удастся собрать с парой рассказов да белыми стихами. Но даже это - крохи...  И потом почему именно тебе?! Рассчитывает на мою помощь?                              Он  пристально поглядел на сына.                              - Нет, на твою помощь он почему- то не рассчитывает, - с вызовом ответил Денис. - Хотя, со слов Лапицкого, вы с  Дементьевым учились на одном курсе и даже дружковали.
     - Было, - скупо подтвердил отец. 
     Дверь приоткрылась, и в неё протиснулось виноватое бабушкино лицо:
     - Славочка, там Лида Берестова пришла, и  с ней Галька Китаева ¦ Но я их не  звала, не думай.  
     - Пришли, так не гнать же, - отец приобнял мать. - Стол не обеднеет. Тем паче  не чужие. 
     - И где наш юбиляр?! - в комнату, стесняясь и оттого  разговаривая громко и  одновременно, протиснулись две старушки.
      Несколько впереди перекатывалась низкорослая, увешанная браслетами  женщина в позолоченных очочках - Лидия Васильевна Берестова.  Одутловатое  лицо ее было полно торжественности, 
     До пенсии Берестова  тридцать лет проработала сменным инженером ТЭЦ  химического комбината.  Среди многочисленных приятельниц слыла  незлобливым, дружелюбным человеком, всегда готовым одолжить до зарплаты.  Такой же оставалась после выхода на пенсию. Но десять лет назад сын её  стремительно разбогател на фондовых операциях, что сказалось и на  благосостоянии престарелой Берестовой. На фоне обнищавших, придавленных  жизнью товарок  она, не знавшая прежде достатка, заблистала золотом и  рискованными для семидесяти лет нарядами от кутюрье. Она оставалась щедра, а  потому подруги по-прежнему охотно принимали её приглашения в гости. Но  теперь это воспринималось как некая повинность: в движениях хохотушки  Берестовой появилась несвойственная прежде степенность, в суждениях -  требовательная увесистость.
     Чуть сзади опиралась на клюку глубокая старуха с ссохшимся от времени  скорбным лицом, на котором горел единственный пытливый, прожигающий глаз.
     При виде её присутствующие ощутили привычную неловкость.
     Галина Геннадьевна Китаева, в отличие от подружки, в прежней жизни была  «элитой». Главного технолога крупнейшего химкомбината  высоко ценили в  министерстве.   Перечить на планёрках властной, злоязыкой женщине не всякий  раз решался даже директор.         После гибели в Афганистане старшего сына -   подполковника  она в возрасте шестидесяти двух лет вышла на пенсию, имея на  сберкнижке двадцать тысяч рублей, которых, безусловно, должно было хватить на  безбедную жизнь и ей самой, и ее наследникам. Всё разом «сгорело» в начале  девяностых. Теперь  Китаева на нищенскую пенсию содержала  дочь -  терапевта  районной поликлиники, и астматика - внука. Новую действительность она  ненавидела с истовостью потерявшего всё человека.   
     - Ну, именинник, что прячешься? - низким, сохранившим прежнюю  начальственность голосом произнесла она. Но  Берестова бесцеремонно  отодвинула ее пухлым локотком :
     - Погоди, Галина, давай уж я. А то опять чего-нибудь сморозишь.
     Не обратив внимания на посеревшую приятельницу, потянула из сумки  поздравительную открытку с убористым текстом. 
     - Дорогой Вячеслав, мы, старые друзья твоих родителей, помнящие тебя с  пеленок...- степенно начала Берестова.                            По счастью, в дверь  позвонили.
     -  Спичи потом, -   отец приобнял обеих старух и повлек в коридор встречать  нового гостя.  
     Гостем этим оказался холеный семидесятилетний старик с округлым,  несколько обрюзгшим лицом, в галстуке-бабочке поверх безупречной белой  рубахи -  председатель ветеранского Совета при губернаторе Евгений Иванович  Козьмин. В начале девяностых, возглавляя областной КГБ, Козьмин решительно  поддержал Ельцина. Это запомнили. И даже выйдя на пенсию, влияния во  властных структурах он не утратил. 
     Как знал Денис, Козьмин с дедом познакомились в начале семидесятых в  санатории в Ялте. Оба заядлые преферансисты и бильярдисты, азартные и  неуступчивые, они быстро сдружились. И многочисленные посиделки в доме деда  и бабки не обходились без главного тамады - Козьмина.  И вдруг рассорились. Что  произошло меж ними, осталось загадкой. Во всяком случае бабушка, славившаяся  избирательной памятью, причину разрыва забыла начисто. Зато не уставала  напоминать внуку, что после смерти деда Козьмин, к тому времени генерал КГБ,  добился его захоронения на главной аллее в присутствии первых лиц города, по  протоколу умершему, увы, не положенных.
      - Извиняйте за опоздание. Задержали у губернатора. Прими от его имени  поздравления! - Козьмин облобызал отца. Прокашлялся, весёлыми глазами  показав, что прокашлялся именно, чтоб подчеркнуть значимость  момента. - Так  вот, велено передать: область тобой гордится. Ты человек, которому есть чем  отчитаться перед всевышним. Дай Бог, чтоб не скоро, - Козьмин размашисто, с  аппетитом перекрестился. - Самостоятельная лингвистическая школа, - многие ли  могут таким похвастаться? И всё это  - в какие-то пятьдесят лет.
     - Подростковый возраст, -  не удержался Денис.                        Козьмин, будто  только теперь заметил Дениса, свойски, ему одному улыбнулся, раскинул руки .            - Вот без кого соскучился.  Дай обнять, крестник,  - он шутливо помял  смущенного Дениса. Отстранился. - Но иронизируете, юноша,  напрасно.  Вам  отцовские рубежи еще дай Бог когда-нибудь преодолеть. И то если, подобно ему,  положишь за правило трудиться, трудиться и трудиться!  Ведь человек по натуре  своей легкого, халявного успеха жаждет. А выбиваются те немногие, кто положат  себе цель и идут к ней, прорубаясь сквозь буреломы, не отвлекаясь на соблазны и  химеры.        
Потому единственный среди своих сокурсников и выбился, - объявил Козьмин под  благостное кивание бабушки. - А ведь были рядом люди, казавшиеся куда ярче.                         Дениса будто кольнуло.          
- Это Вы об Эдуарде Дементьеве? - по наитию выпалил он.       Косматая  бровь Козьмина приподнялась домиком.                - Да хотя бы тот же пресловутый  Эдуард Дементьев, - подтвердил он. - Уж сколько вокруг него шуму, звону было, а -  пометался, посвистел чайником, умер рано и - пара и то не осталось. Так, Слава?
     - Не так, - раздраженно буркнул отец. - Там  не только пар. Там и силовой тяги  хватало. Просто не в свое время родился.
     - И это тебе в плюс, - похвалил Козьмин. - Сколько лет прошло, и не больно-то,  если по правде, ценил тебя дружок твой, а вот верность его памяти хранишь и в  обиду не даешь. За то отдельно уважаю. Но, по мне, что у человека внутри, то в  любую эпоху и проявится. Как говорится, - рукописи не горят. 
     Он вновь кашлянул, отсекая прежнее, несущественное препирательство.  Призывая к вниманию, поднял палец. 
Перехожу к главному гостинчику.   Договорился о гранте для твоей  кафедры. И - будем продвигать тебя в депутаты от партии власти!  - под  возгласы  окружающих объявил он. - Потому - цени.           
- Ценю, - угрюмо  заверил отец. Поколебался. - Но, может, ограничимся  грантом? На депутатство и без меня желающих достанет.    - А то! И не просто  желающие. А борзые. Из тех, что подметки рвут!  - подхватил Козьмин. - А для нас  как раз важно, чтоб на комитет по образованию не абы кто сел, а надежный  человек.  Думаешь, на грант на этот других претендентов не было? Как раз и  пробил под твоё согласие возглавить комитет, - Козьмин игриво подтолкнул  пасмурного отца. - Да не журись, Славка, должностёнка не пыльная! Нам важно  твоё имя. А кому бумажки перебирать, найдется.     
- И кому тексты писать - тоже найдется, - встрял Денис. - Подмахивай себе  чужое. Делов-то!                                      Отец побагровел.     - Вот язва! -  Козьмин усмехнулся. Хлопнул себя по лбу. -  А кстати, разрешите- ка нам с крестником пяток минут пошептаться.          
      Он шутливо подтолкнул Дениса в сторону его комнаты.               Меж Денисом  и расположенным к нему стариком давно установились особые, доверительные  отношения. В отличие от зануды отца, Козьмин не имел привычки поучать. Но его  ненавязчивые советы всегда оказывались к месту.                                            -  Слышал, в аспирантуру собираешься? - Козьмин прикрыл изнутри дверь,  уважительно огладил пальцем корешки учебников.                - Есть такая мулька, -  подтвердил Денис.                                - Хорошее дело - найти себя в жизни. И не  сбиться с пути, - благостно закивал Козьмин. Внезапно взгляд его сделался  нацеленным. - Завтра на митинг идешь?  Денис от неожиданности оторопел.                         - Откуда вы знаете?!     - пролепетал он.                             - Раньше  журнал был - «Хочу всё знать». А я вот не хочу - а приходится. Такая уж тяжкая  моя доля, - Козьмин страдальчески сморщился. - Так что?     - Конечно, пойду! - с горячностью выкрикнул Денис. -  И даже не пытайтесь  отговаривать. Сколько можно терпеть беспредел? По факультетам команду дали -  всем проголосовать за «Единую Россию». Причем приготовили какие-то меченые  конверты, - чтоб, не дай Бог, кто не соскочил. И то же  - мы узнали  - в других вузах.  И то же  по учреждениям. За это сажать надо! Вот мы и хотим!...                     -  Тоже знаю. Сжечь бюллетени на площади.                      - Кто-то должен, чтоб  услышали! Скажете, нет?!                
     Козьмин пожевал губы:
     - Тебе попробуй скажи. Сразу в стойку. Только - не твои это игры.
     -  Как это?! Очень даже мои.   
     - У каждого, крестник, своя линия жизни и свой интерес. И если на что  решаешься, сначала надлежит понять, - оно тебе надо?  
     - Надо! Потому что мне здесь жить!   
     - Нам, - подправил Козьмин. - Конечно, фальшивки эти - гнусь. Я об этом  сегодня как раз губернатору в лицо сказал. Тем более, что за ними  - глупость  холуйская. И без всяких хитрушек кого надо изберут. Ну, может, процент  поскромней выйдет. Но - кто надо, тот пройдет.   Традиция такая на Руси - на кого  пальцем укажут, за того и голосуют. А то и вовсе за бутылку. Видать, нужно  русскому человеку, чтоб за него решали. Ему так жить проще.  Проголосует по  команде. А потом бегает плачется, что власть не та оказалась. И попробуй  напомни ему, что сам такую сотворил, - за грудки схватит. 
      - Значит, тоже всё понимаете?! 
     - Не вовсе же поленом пришибленный. Я, знаешь ли, по мироощущению -  государственник, - Козьмин усмехнулся. - Но и ты понять должен, что какая- никакая, а сложилась система.  Не из-за чего жизнь себе ломать.  Положим,  проявите завтра принципиальность, - пискните на свежем воздухе. Так и комары  пищат. Повыгоняют вас.
     - Повыгоняют?!   
     - А ты разве на что другое рассчитывал? Хотя кое для кого это способ  самоутвердиться. Тот же дружок твой Наиль, который всех подбил. У него как  будто три неуда. А значит, вот-вот выгонят. Потому  сознательно на скандал прет.  Он тебе не говорил, что в политику метит? И ему, к примеру, такая шумная  история только вистов добавит. Это тебе не школярское отчисление. Тут - за  убеждения! А стало быть  -биография!  А то, что других, как поп Гапон, на убой  вовлек, про то у него голова не болит.  Но твой-то путь, вослед отцу,  - в науку. Вот  в ней и проявляй принципиальность. Выявляй, доказывай, блистай  бескомпромиссностью. А сломать собственную жизнь в компании горлопанов -  дело нехитрое.  
      Денис возмущенно вскочил. Щеки его запылали.                     - Вот что, дядя  Женя! Я, конечно, понимаю, что ты при делах, - он заметил, как предостерегающе  сузились глаза старика, но остановиться уже не мог и не хотел. -  По-моему, ты  меня с отцом перепутал. Это он умеет: в науке - кремень, в жизни - пофигист! А  по мне, если в человеке есть стержень, то во всем! Так что завтра я со своими  буду. Так-то!          - Тебе жить, - с сожалением протянул Козьмин.  Дверь скрипнула. В нее протиснулось обеспокоенное бабушкино лицо:                                             - Ребятки, пожалейте! Там за столом  слюной истекают.          - А мы уже всё обхрюкали! - Козьмин лучезарно улыбнулся и  поспешил к  прочим гостям. Следом поволокся пасмурный Денис.                      
     Спустя несколько часов, когда пресытившиеся гости начали расходиться, Денис  незамеченным ускользнул  к компьютеру. Не так давно подключили они  Интернет, и Денис блуждал по его лабиринтам, с непривычки плутая. Иногда его  увлекало так далеко, что приходилось метаться в сайтах, выбираясь наудачу. Но,  едва выбравшись, вновь торопился в дебри   завораживающего виртуального мира.  
     Он услышал, как скрипнула дверь, прошелестели по комнате отцовские шаги,  крутнулся в  кресле. Увидел пьяноватые глаза отца,  обращенные внутрь себя.                 -   Чего не весел, юбиляр? - подколол Денис.  
     - Да разбередили.  
     - Ещё бы не разбередить. Такая житуха прожита. Просто не знаю, с кем из  великих и сравнить.                                                 На похвалы  за сегодняшним  столом, прямо скажем, не поскупились.
     -  Падок человек на лесть,  - отец слабо улыбнулся.                   - Мулька насчет  депутатства - это не прикол? -   рубанул  Денис. Заметил, как пасмурнел отец. - Я  к тому, что тебе этот политтусняк всегда был по фигу метель.  Чужие как бы игры.  Оно надо?   
 - Слышал же - без   этого не будет гранда.  А гранд кафедре необходим. Во- первых, поднимем две перспективные темы. Ну, и молодым ребятам будет что  подкинуть. Компромисс, понимаешь! -  процедил отец. - Да и куда денешься, если  с ног до головы благодарностью опутан? Как муха в сиропе - не рыпнешься...  Знаешь, что я тебе скажу, сын. Есть два вида несбыточных стариковских мечтаний.  Одно - прожить новую, иную жизнь, другое - переписать собственную судьбу.  Ан -  не перепишешь.  
     Денис осторожно пригляделся - таких разговоров меж ними не случалось. 
     - А жаль, что нельзя! - отец вдруг простонал. - Отмотать бы сейчас тридцатку  лет. Ненадолго. Всего на денёк! Одно б точно сделал. Что свербит! Эдик  Дементьев. Эдька!
     Отец вновь ушел в себя. Молчал и сын, боясь неловким словом  прервать  исповедальную тишину. Но - лишь бабушка шаркала в глубине квартиры, да  позвякивала переносимая ею на кухню посуда.
     - Э, раз уж заговорили, так до конца! - решился отец.  - Да и тебе небесполезно:  если заниматься чем, так  по-честному. Сегодня имя Дементьева всуе  упоминалось. И откровенная чепуха насчёт пустоцвета, и риторика эта вроде  «рукописи не горят». Горят! За милую душу.
     - Но дядя Женя ¦
     - Меньше слушай! В какие времена, скажи, серость вроде Козьмина талант  рядом с собой терпела?
     - Серость?! - поразился Денис. - Ты ж сам его столько раз своим учителем  жизни называл. Да и он о тебе сегодня...Бабуля аж прослезилась.
     - Да не обо мне!.. Хотя теперь уж и обо мне. Творение своё возлюбил! 
     - Ну, творение-то в общем клёвое получилось, - сподхалимничал Денис. 
     - Ты -  то хоть не уподобляйся! - отец поморщился.  -   Эдик Дементьев - вот  творение божье! Это было во всём нечто. Познакомились мы, когда на филфак  поступали. Он на три года старше был - полстраны облазил. В районных газетах  поработал, даже завотделом был. Это в неполные двадцать! Для меня, сопляка,  чем-то вроде наставника стал.
     - Гуру!
     - Тогда слов таких в обиходе не водилось. Но в рот ему глядел, - что было, то  было. И он ко мне как-то прикипел, - вот что удивительно. Может, что-то  разглядел.  
 - О, видишь! Значит, все-таки было что-то.                           - Тогда, может, и  было. Но не о том я. Главное, в самом Эдике  мощнейший заряд был заложен.  Такая внутренняя сила, которая не выказывается вроде специально, но - не  заметить нельзя. Теперь это называют энергетикой. Как там ещё? Драйвом? Редко  в каком мужике такая силища проступала. А если и сформируется у избранных, то  годам к тридцати, когда заматереет. А тут двадцатилетний парень - и никакого ни  перед кем пиетета. Со всеми на равных. Напротив, преподаватели перед ним... не  то, чтобы  робели. Но - как бы точнее? - искали одобрения. Со стороны  любопытно выглядело. На лекциях по пятьдесят человек, а читают как будто для  него одного. Поразительно! Любого своей воле без усилия подчинял. Девки у нас  на курсе очень быстро эти его качества к своей пользе приспособили - избрали  старостой. Так он для них что общагу, что стипендию, - всё выбивал. Надо было, к  ректору шел. Студентишко-второкурсник - запросто к ректору. И ведь принимал.  И беседовал по часу.  Полгода не прошло - университетской знаменитостью стал.  Поначалу все решили, что будущий   комсомольский вожак подрастает.  Попытались в какие-то  комитеты двинуть. Но быстренько отступились. Увидели -  непредсказуем. Мы ж  в жизни друг под друга подлаживаемся, притираемся   бочками. А тут - невозможно подстроиться. Потому что жил по каким-то своим  внутренним законам, с внешними - несогласованным. И согласовывать не  собирался. Там, где другой, нормальный, свернёт или хотя бы притормозит, этот  только газу добавит. Оттого и не любили, и боялись его многие. Да что другие?  Сам три года бок о бок прожил, а так и не приспособился угадать, что и когда  выкинет. Но - что удивительно! Мы ведь все были начинающие Булгаковы и  Мандельштамы. По газетам, журналам тыркались в надежде опубликоваться.  Вечера читок  под руководством Лапицкого устраивали. Они тогда с женой только- только в университет преподавателями перевелись. Разбирали, обсуждали. Но не  Эдик. То есть приходил, когда звали. Если просили, оценивал чужое. Кстати,  удивительно точно судил. А своё просят ¦нет ничего, и - точка. Хотя до  поступления писал. Да те же белые стихи в газетах. Когда его с ними прижали, -  вот же, твоё! - он в ёрничество. Дескать, виноват, марал бумагу по молодости.  Однако пришлось забросить  это темное дело, потому что на водку времени не  оставалось. Но передо мной засветился. Эдик из другого города был, снимал  подвальчик у старушки одной - тёти Паши.  Он у неё в проходной комнате ютился:  кровать, стол с книгами, печка, вешалка, - по-моему, ничего из мебели не упустил.  На печке всегда сухари сушились - козырная закуска. Как-то в его подвальчике к  экзамену готовились, до ночи прозанимались, пришлось заночевать. Просыпаюсь  в четыре. А он к печке прижался - к утру каморка вымерзала, а там потеплей было  - и что-то пишет. В клеенчатой тетрадке по двадцать две копейки. Заметил, что я  наблюдаю, смутился, чего с ним не бывало, и быстренько сунул в пачку таких же  тетрадок. Несмотря на мои уговоры, не показал.  «Так, балуюсь, не принимай в  голову». И весь разговор. Но мне-то любопытно, аж свербит!   В общем , рассказал  я насчёт Эдькиных ночных бдений Игорю Лапицкому.  Игорь по тем временам  тоже смелый, резкий был.        
Отец что-то уловил в лице сына, кивнул неохотно:                   - Да Игорь и  теперь таков. Поэтому у них с Эдиком особое взаимодоверие сложилось. Словом,  Лапицкий Эдика на читку  уломал! Само собой, никого посторонних. Игорь, жена  его Ирина Всеволодовна и я.                                                                  Удивленно отер  вспотевший лоб:                               - Надо же, как разволновался. Пойду-ка  коньячку плесну!
     Вернулся через минуту с бокалом в руке и заговорил еще от двери .
     - Роман он прочитал. Можно сказать, что-то гротескно - абсурдистское.  Поразительно, откуда двадцатилетний пацан впитал эту стилистику? Ведь мы  тогда о Беккете, Ионеско лишь краем уха слышали. Там у него герой, эдакий  вольтеровский Простодушный, попадал в нашу эпоху и, как человек  любознательный, задавал очень простые, искренние вопросы. И люди вокруг него  душевные, отзывчивые. Но - в этом и парадокс - чем больше он пытался  разобраться, куда попал, и, соответственно, задавал свои простые житейские  вопросы, тем больше на него косились. Кто за иностранного шпиона принял, кто  провокатора из КГБ в нем заподозрил. И в конце концов утрамбовали его в  дурдом. Не власть, заметь, не парторганы, а простые  советские люди. То есть  нормальный человек, задающий нормальные вопросы таким же - внешне -  нормальным людям, воспринимается ими как сумасшедший. Кстати, в дурдоме он  и находит ответы на свои простые вопросы.    
     - Весёлая темка.
     - Да уж. В общем, пока читал, - то хохотали, то затихали.  А закончил, тут и  примолкли растерянно. Ирина Всеволодовна даже всплакнула.
     - Не «въезжаю»?
     - А что сказать было? Страшная получилась ситуация. То, что  явление, - то  понятно. А дальше? Печатать? Где? У кого? В СССР таких издателей-самоубийц  не было.  Передать на Запад? Опять же, куда? Через кого? А если даже  переправить? Для автора после этого - Голгофа. Статья уголовная за  антисоветчину тут как тут наготове. Так сказать, а подать сюда свеженького  диссидента. Держать в столе и ждать, когда власть сменится? Так мы её тогда на  века мерили. Понимаешь, сын, есть талант удачливый, попадающий, так сказать, в  струю эпохи. Не обязательно, кстати, конъюнктурный. А есть несчастный, остро  критический. Он во все времена несчастный, потому что какая же власть  глумление над устоями стерпит? Да Эдик не хуже прочих это понимал. Потому  собрал молча тетрадки, хмыкнул по своему обыкновению и ушел.     Отец перевел  дыхание.                                              - Что потом? Не томи, - поторопил Денис.        
     - Потом? - отец залпом допил коньяк, заглянул в пустой бокал и, будто что-то  внутри разглядел, - попритух.                                - Потом скандал на факультете  вышел, - вяло припомнил он.  -   Драка в общежитии с узбеками. В шестьдесят  восьмом после Ташкентского землетрясения прислали партию. И так и  укоренились, - каждый год новые Драка эта - ерунда на самом деле. И не Эдик  начал. Он, наоборот, вступился за них. У Эдика вообще насчет мордобоя, если что  покажется не по правде, рука  резвая была. Но - всё перевернули, организовали  собрание, заклеймили великодержавным шовинистом. Самое смешное - те же  узбеки, которых он защитил, его же и оболгали. Потом уж оказалось, что им в  противном случае исключением пригрозили. Я-то знал, в чем дело, но как раз  дома с ангиной валялся. А Эдик не позвонил, не позвал - гордый, черт!  ¦В общем единогласно проголосовали за исключение. Как обухом по голове. Сколько он для  них для всех сделал и - единогласно. Съединнодушничали!
     - Погоди! - вскинулся Денис. - Но ведь у вас же на курсе секретарем комсомола  мама была. Сами же рассказывали. Она-то что?!            - Мама собрание и вела, -  неохотно признался отец. - Она ведь в те годы такой комсомолкой-доброволкой  была. Энтузиазмом кипела.  А Эдик, сам понимаешь, другой. Потому и  недолюбливали друг друга.         - А что хваленый Лапицкий?
     - Он как раз кинулся на защиту. Других преподавателей подбил в ректорат  пойти. Но - там дали понять, что дело на контроле в КГБ.       - Но раз КГБ  вмешался, значит, кто-то насчет рукописи проговорился?!            
     - То не великая тайна. Гарик через три месяца после этой истории  на развод  подал. Тоже - манок...Я, конечно, сразу к Эдику в подвальчик. А там - тетя Паша в  одиночестве среди перерытого барахла  горюет. Оказывается, кража у них  накануне была. Замочек-то навесной, как на почтовом ящике. А поутру, за  несколько часов до меня, пришёл комендантский наряд, предъявили повестку о  призыве и Эдика в военкомат увели. Без отсрочек. 
     - И больше не виделись?!                                          - Почему же? Продрался на  сборный пункт. Их уже по машинам грузить начали. Успел проститься...Из армии  он не вернулся. Служил  за полярным кругом. Там рудники были. Радиацию  подхватил ¦ Всюду ему сунуться надо было,  сволочи! 
     - Но рукопись?!
     - А рукопись - тю-тю, - отец помрачнел.  - Я ведь за нею в военкомат и  прибежал. Думал  перепрятать. Да только - он эту кражу, оказывается, как обыск  воспринял ¦
     - Ну?!
     - Сжёг. Чтоб никаких следов. 
Денис невольно вскрикнул.                                    - От скольких же  ничтожных случайностей зависят зигзаги истории, - едва слышно, заслонив глаза,  произнес отец. - В сущности , Игорь прав. Возроди эти тетради - не говорю тогда,  но даже сейчас! Это ж целое направление в литературе появилось бы. Пласт! А так  стоит где-то на севере могилка проржавевшая среди таких же безвестных. И -  будто и не жил Эдуард Дементьев.                                    - Ну, вы, отцы, - красавцы! -  Денис насмешливо зацокал . -  Одни  отшатнулись от человека только потому, что  на него ярлык шовиниста навесили. Так потому и навесили, чтоб отшатнулись. И  чем рисковали-то? .. А сам этот гений несостоявшийся ! За здорово живёшь - всё,  что по ночам творил,  с перепугу - в печку?! Да какие там личности?! Ренегаты  мелкие.
     - Ну, ты по нам не больно-то лихачь! - вскинулся отец, немного протрезвевший.  - Вольно кобре в террариуме язык через стекло показывать. А ты представь себя с  той стороны стекла. Рядом с коброй. Сам-то вон с липовым белым билетом  сидишь, как мышь в норе, и не скребёшься. А дружка твоего, между прочим, у  которого папочки  со связями не  нашлось, через полгода после призыва убили. И  я тебя не упрекаю - просто констатирую: всегда есть цена решения.
     - Так то Чечня! Тут смерть за просто так, за чужого жирного дядю, - не  отступился Денис. - Но у вас-то в семидесятых ни Чечни, ни Афганистана ещё не  предвиделось. Тишь да гладь.
     - В каждом поколении свой страх. Сейчас ты боишься Чечни. Завтра ещё чего- то. Если поселяется в человеке страх этот, так он его всюду достанет. Мне надо  было тридцать лет этих прожить, чтоб от дрожи прежней избавиться. Да и то,  может, больше оттого отвага, что о пустом говорим .  
     Он устало поднялся:                                                   - Я после истории с Эдиком в  лингвистику погрузился. Потом уж по-  настоящему увлекся. А тогда главный  мотив был - в раковину от всех забиться и так и прожить.                                 
«Так и прожил», - едва не вырвалось у Дениса. Но добивать измученного, в  кои веки раскрывшегося человека было бы нечестно.      Иная, внезапная мысль  воспламенила Дениса.                 
     - Не было этого! - страстно выкрикнул он. Заставив отца вздрогнуть. - Он тебя  развел. Да всех вас!  Не может человек свое выношенное вот так влёгкую  уничтожить.          Денис с силой схватил отца за локоть.                              -  Слушай, па! Рупь за сто - заныкал где-то! Давай вместе с Лапицким организуем  поиск. Представляешь, если разыщется?!
     - Бесполезно, - отец высвободил руку. - Я сам искал по свежим следам. А  сейчас, спустя столько лет, и говорить не о чем. И вот то, что не сберегли, жжёт  постоянно. Может, оттого и с Лапицким избегаем друг друга, - вроде общей виной  повязаны. А теперь, видишь, диплом тебе предложил по белым стихам. Выходит,  тоже - свербит... Ладно, ложись спать, низвергатель.  
      Коротко кивнув, отец вышел кажется , уже жалея  о собственной откровенности.
     Денис же забегал по комнате. Происшедший разговор подействовал на него  сильнейшим образом. Поразила, конечно, история несостоявшегося гения, -  сомневаться во вкусе отца  и тем более признанного теоретика литературы  Лапицкого, не приходилось. Но столь же неожиданной стороной  обернулся перед  ним сам отец. Этот примерный мальчик, ставший примерным юношей, мужем,  затем - примерным руководителем кафедры, даже дома не утрачивающий  въевшейся, раздражающей  позы всезнайки, оказывается, нес в себе  незатухающую, спрятанную от других боль.  
     Денис твёрдо решился, не откладывая, начать поиск пропавшей рукописи. Он  представил, как разыщет ее, как гордо положит перед отцом и снимет с него  многолетний груз безвинной вины. А начнет он поиск с проникновения в ту,  прежнюю эпоху. 
     Полный сладостного предвкушения, Денис вернулся к компьютеру, зашел в  интернет и, как всегда случалось, принялся погружаться в дебри паутины,  успокаиваясь и отдаляясь от действительности. Сначала  ещё доносились отзвуки  разговора меж отцом и бабушкой, потом внешние звуки исчезли, и к нему  вернулось томительно-тревожное ощущение рискового испытателя, несущегося с  возрастающей скоростью по незнакомой трассе, когда повороты возникают  внезапно и времени едва хватает на резкие движения рулём. Промелькнул сайт  «Советская конституция 1977 года» ¦
     - Денисик, малышечка, ложись, ночь уже, - откуда-то совсем издалека разобрал  он бабушкин голос.
     Какой-то внезапный пробел. Он жмёт на первую  подвернувшуюся клавишу.                                                                               
       ¦ - Славка, вставай, поросёнок! Хватит дрыхнуть! -  повторила бабушка. Но - на  сей раз много ближе, голосом требовательным и словно очищенным от  посторонних хрипов и шумов .
     «Опять за компьютером заснул», - расстроился Денис. На то, что бабушка  назвала его именем отца, он даже не обратил внимания, - в последнее время она  то и дело их путала. Денис нехотя приподнялся, собираясь перебраться на постель,  и - обнаружил себя лежащим под одеялом.
     « Перенесли, похоже. Папик-то, оказывается, богатырь», - подивился он.
     Откинув одеяло, Денис спустил ноги на холодный пол  (должно быть,  экономная бабушка отключила электроподогрев) и нехотя, как делал это обычно  спросонья, приоткрыл правый, «разведывательный» глаз. Тотчас испуганно  захлопнул его, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ме-едленно заново  размежил веки.
     Видение не исчезло. По всей стене  лесенкой были развешены книжные полки.  Из центра потолка, почему-то опоясанного облупленным бордюром,  на  громадном крюке свисала матерчатая, в кистях, люстра. А на месте  компьютерного столика громоздился отполированный двухтумбовый письменный  стол, заваленный ворохом незнакомых книг и тетрадей.                               
       Сам Денис сидел на жёсткой  кровати с поролоновым матрасом, возле ног  валялись чья-то допотопная белая «водолазка» и вывернутые наизнанку  брезентовые брюки. А под ногами вместо привычного паркета  - плохо  прокрашенные доски.  
     Всё вокруг было чужое и - отчего-то знакомое. Что-то совсем, совсем  знакомое...  Он разглядел чернильное пятно на поверхности стола и едва сдержал  крик. Мебель эта: стол, кровать, полки, - стояла на их даче, покоцанная и  подломанная. То есть доживала свой век на даче, и в это же время, абсолютно  новенькая, красовалась в его комнате, вытеснив из нее привычные шкаф  «Стэнли», софу  и компьютерный столик вместе с компом и монитором.
     Денис основательно ущипнул себя  за ягодицу. От боли проснулся  окончательно, и теперь, покачиваясь в отупении, вслушивался в крики,  доносившиеся из глубины квартиры. 
     
      - Тебе сегодня же нужно поговорить с замминистра, - требовал пронзительный  женский голос, в котором проскальзывали бабушкины нотки. - Или - решится  немедленно, или - помяни мое слово - вместо тебя директором назначат Блохина,  а самого выкинут из обоймы! Мне сказали, что замминистра будет на встрече  фронтовиков. Самое удобное место, - выпьет, расчувствуется. Тем более, он к тебе  благоволит. Ты должен, слышишь?!
     - Уж тебе-то я ничего не должен! Нужно ей!  - раздраженно ответил мужской  голос, показавшийся Денису голосом отца. Он даже приготовился вскочить с  кровати.                    - И вообще День победы - это тебе не нужник, а великий  праздник.  Ишь додумалась - обойма! Хоть бы значение понимала. Курица!
      Денис осел: да, отец так не выражается. Да и голос был побасистей и куда  жёстче.
     -  Да сколько ж можно против ветра! - не отступалась «бабушка». - Что ты  упёрся? Ведь всем понятно, что Фрайермана  снимут. 
- Да? И почему бы это?
-  По определению.
     - Во как!  И кто ж такой лихой  это определил?
- Сам знаешь, не придуривайся. Потому что еврей. Я уж с Галиной  Китаевой разговаривала: она тоже считает, что если ты не прекратишь биться  лбом о стену, то добьешься только одного - прокатят твоё собственное назначение.
- Да твоя Галина махровая  антисемитка!
- Нет! Ну, может, чуть-чуть. Но главное - она умнейший человек и все эти  подводные течения знает. И если уж говорит, то…И Лида Берестова.       
- Известная Китаевская подпевала. Короче, прошу запомнить  раз и  навсегда. Я в партию в войну  вступил. И Семён Фрайерман - тоже. Между  прочим, в окружении. Так для чего, я тебя спрашиваю? Чтоб  спустя тридцать семь  лет его «по определению», - бас наполнился сарказмом, - лишили должности, что  больше других заслуживает? Только потому, что райкомовский секретаришка по  идеологии, всю войну в тылу просидевший, такой же антисемит, как твоя Китаева.  Замусорили партию! 
     - Господи! И ты … - голос «бабушки» захлебнулся догадкой. - Ты что, это на  аттестации ИТР брякнул?
     - А что, молчать буду? - буркнул мужчина. Словно чувствуя себя в чём-то  виноватым, прикрикнул:   -  Где мои ордена? И дай нормальную рубаху - суёшь без  пуговиц.
     - Как без пуговиц?.. Что ты орёшь?! Это новый фасон, с запонками!..  Мишенька! Ты ж мне обещал! Всё равно и его не спасешь, и сам из-за характера  своего упертого всю жизнь в рядовых инженеришках просидишь! В конце концов не ты ж его евреем сделал.
     Тут, видно, под каким-то особым взглядом «бабушка» осеклась и  едва слышно  выдавила:
     - Ну, в самом деле, сколько можно лбом о стену?
     - Сколько нужно, - отрезал мужчина. Он неуверенно прокашлялся. -  Я  задержусь после торжественного.
     - Я с тобой пойду, - быстро заявила «бабушка».
     - Куда со мной? Там встреча фронтовиков. Мы водку пить  будем.
     - Ничего, я в сторонке. 
     - Кончай дурить.
     - Потому что знаю!
     - Кончай, говорю!
     - К Валечке Фирсовой опять попрёшься?! 
     - Что несёшь?
     - Да весь комбинат судачит. Или забыл, что у нас семья?
     - Что ты орёшь, глотка лужёная? Барбоса своего разбудишь… Кстати, чего он  до  сих пор дрыхнет?  Или опять вчера надрался ?
      В коридоре перешли на горячий шепот, послышалось энергичное цоканье, и  Денис обречённо уставился на дверь. Изготавливаясь не вскрикнуть,   вцепился  ногтями в ладонь.
     В комнату быстро вошла холёная рыжеволосая женщина сорока лет в платье  колоколом, стянутом кожаным пояском вкруг изящной талии, и туфлях на  шпильке, - бабушка с фотографий тридцатилетней давности.
     - Проснулся? - она брезгливо втянула воздух, распахнула окно с обрывками  клееной бумаги на раме. - Подымайся живо. Я и то отцу не сказала, что ты вчера  на карачках приполз. Кстати, не забудь его с Днём победы поздравить.
     - Бабуль, это как это? - пролепетал Денис.
     - Нахал ты, братец. На меня ещё сверстники твои заглядываются.   
     Она присмотрелась, встревоженно склонилась к его лицу, обдав запахом  острых духов, и вдруг - без перехода - закричала:
     - Миша! Миша! Иди же сюда.
     Денис завороженно перевёл расширенные, будто от атропина, глаза, на дверь,  догадываясь, что сейчас увидит, и от догадки этой  холодея. 
     В комнату пружинистой  походкой вошёл молодой дед. Деда Денис помнил  плохо: тот умер в девяносто пятом. Запомнил его усталым, измученным  бесконечными болезнями стариком, баловавшим маленького внучка сладостями,  вопреки протестам родителей .
     Сейчас же перед Денисом остановился  сильный человек с выступающими  скулами и колючим, неприязненным  взглядом.
     - Надо так опиться, что аж опух, - определил он. 
     - Да нет же! Не то, - вскричала «бабушка». - Посмотри на щёку!
     Она бесцеремонно повернула к свету голову Дениса. - У Славки  за ночь на  щеке родинка выросла. Точь в точь, как у тебя! 
     -  И впрямь. Вот ведь загадка природы - у меня-то она с рождения. Да, берут  своё гены, - «дед» озадаченно смягчился. Но - ненадолго. - Если б ещё и изнутри  на меня походил. А то растёт балбес балбесом. Одно в пустой башке - надраться да  по девкам. Наследничек!        
- Он же учится, - неуверенно вступилась «бабушка».                   - Он?! - дед  злодейски захохотал. - Да если б вы с Женькой Козьминым не бегали каждый  семестр к декану, давно б вышибли за неуды. И, кстати, правильно бы сделали.  Чего дурную траву держать?  Не будет с тебя, Славка, толку. Так всю жизнь  пустышкой и просвистишь.
     Зазвонил телефон в коридоре, и он вышел. 
     - Может, врачу показаться, - прикинула «бабушка».  Что-то вспомнив,  вытащила из кармашка лист, бросила на стол.                   - Это больничный на три  дня, - прошептала она. - Задним числом, как ты просил, - ангина. Учти, в  последний раз выручаю.
     -Ба…То есть это, - остановил её  Денис. - Ну, как бы, тут комп стоял с  принтером. Ты не видела? Штука такая, вроде ящика. Хотя… Нет так нет.
     Бабушка постояла недоуменно, силясь вникнуть в услышанное. В это время  хлопнула входная дверь.                                    - Сбежал , гад, - тоскливо  пробормотала бабушка. Поспешно вышла. 
     Через пару минут в квартиру позвонили. Донесся звук открываемого замка, и  вслед за тем  - возбужденные женские голоса.      Денис продолжал мерно  покачиваться на кровати,  периодически себя пощипывая  или потряхивая головой.  Щелистый пол под ногами сочувствующе постанывал.                                         С  внезапным подозрением он перевернул руку - на тыльной стороне красовался  незаживший рубец. Его персональный рубец - следствие падения со  скейта. Стало  быть, в отца он всё-таки не обратился, а остался собой.                                             -  Я - это я, - проговорил Денис вслух, стремясь звуками собственного голоса сбить  нарождающуюся панику. - Осталось, чтоб не спрыгнуть с ума, выяснить, Я - это  Где.
     Горячечный разговор в коридоре привлек его внимание.    
     - Уйду я от него, девчонки! - всхлипывал бабушкин голос. - Сил нет терпеть. Уж  полгода он с этой стервой сошёлся.  
     - Да ты чего, Ирка? - всполошился голос, в котором переставший удивляться  Денис различил всхрипывающие интонации  Лидии Васильевны Берестовой. -  Мишка твой самый перспективный на комбинате. Вот-вот директором станет. А  там и в министерство рукой подать. И из-за всякой чепухи ломать семью, ты это  думать забудь.  Каков ни муж, а всё оградка, - Берестова хихикнула. - Да мало ли с  кем не бывает. Делов-то! Сама в отместку наставь ему рога , и - пусть, подлец,  носит. Верно, Галина?
     - Заберу Славку и уйду, - упиваясь собственным унижением, упрямо объявила  бабушка.
     - Неужто квартиру трехкомнатную отдашь? - поразилась Берестова. - Не будь  дурой, потерпи. Образуется. Вот и Галина тебе скажет…
     - Нечего терпеть! - властно вмешался новый голос, и  Денис, уже не напрягаясь,  определил - Китаева. - Не жирно ли им, кобелям, квартиру оставлять? Чтоб баб  было куда водить? Пусть сам угол поищет, после того как с работы и из партии  выгонят.
     - Почему - выгонят?! - обомлела бабушка. 
     - А потому что заигрался. Всё порядочней других из себя корчит. 
     - Так он  что?…- бабушка задохнулась догадкой.
     - Видишь, даже тебе сказать не удосужился. Вчера был расширенный партком. 
     - Выступил-таки?!
     - Не просто выступил. Пригрозил, если не прекратится антисемитская травля  Фрайермана, - надо, словечко нашел, -  положить на стол партбилет.
     - Ну, это уж, знаете ли, переходит все пределы… - возмутилась Берестова.
     - Словом, теперь его песенка спета. О директорстве речь вовсе не идет. Думаю,  и на своем месте не усидит. Такое не прощают, - весомо подвела итог сказанному  Китаева. - А ты баба видная, из первых на комбинате. В девках не засидишься. Так  что гони его к чертовой матери.
     - А и впрямь, Ирк, теперь не жалко,  - переметнулась Берестова. - На тебя  Блохин давно облизывается. А он, после того как твоему отлуп, - верный кандидат  в директора. Как думаешь, Галин? 
     - И что, ничего нельзя сделать? - уточнила бабушка.
     - Вопрос вынесен на бюро горкома. А там уж, сама понимаешь, - антимонии  разводить не станут, - голос Китаевой посуровел.
     - Беги от этой чумы, Ирка, - потребовала Берестова. - Пусть-ка вон  Валечка  Фирсова с ним повозится. Директора она заполучить хотела. Вот и получит своё.  Верно, Галин?…Стой, Ирк, ты куда? Мы ж вроде на барахолку сговаривались.
     - Девки, где сейчас Женьку Козьмина найти можно? 
     - Ты что, не поняла? - внушительно уточнила Китаева.
     - Ах да,  он  в горисполкоме, на Торжественном, - припомнила бабушка. Судя  по задыхающемуся голосу, она спешно одевалась. - Так я прямо туда. Вы уж  сегодня по шмоткам без меня.  
     - Что и следовало ожидать, - констатировала Китаева. Усмехнулась. -  Все-таки  вы два сапога пара. Он об тебя ноги вытер, а ты опять за него на амбразуру  готова... Да ты вообще слушаешь?
     - Всё, побежали, девчонки. Мне надо успеть  Женьку отловить. Он-то в горкоме  свой человек. Пусть только попробует не помочь. Я ему живо напомню про Сочи.  Где бы он сейчас был, если б Мишка его, пьяного, от вытрезвителя не отбил? Ну,  что копаетесь? Минута дорога.
     Опять послышался скрежет щеколды.
     - Ох, и дурында ты, Ирка, - голос Китаевой, в котором Денису почудилась  скрытая зависть, было последнее, что он услышал перед тем, как захлопнулась  входная дверь.
     Денис остался один в квартире. Можно было выходить на разведку. Он  поднялся, обнаружив на себе короткие трусы из алого парашютного шёлка с  белыми полосками по бокам,  приподнял с пола брюки с чудовищно  расклешенным низом и со стертыми металлическими пуговицами вместо  привычной молнии, брезгливо обнюхал белесое пятно на гульфике. 
С усилием натянул на себя тесноватую одежду, ещё раз прислушался,  убеждаясь, что квартира пуста, сделал несколько глубоких вдохов,  будто перед  глубоководным погружением, и рывком распахнул дверь в прихожую. Конечно,  это была не та прихожая. Окрашенная в блеклый  синий цвет
Перед входной, обитой дерматином дверью, на полу лежала обтрепанная  циновка. На массивном трюмо, на салфеточке, рядом со связкой ключей,  раскорячился неуклюжий, будто жук-рогач, черный  телефон с круглым диском  посередине. Поверх него свесилась брошенная наискось газета с крупным  заголовком «ПРАВДА». Орган Центрального Комитета КПСС. Цена 3коп» .   
В глаза бросилась набранная красным передовица.  «Советские люди,  трудящиеся братских социалистических стран, всё прогрессивное человечество  торжественно отмечают День Победы. В сознании миролюбивых сил планеты  этот праздник неразрывно связан с бессмертным подвигом советского народа в  борьбе против гитлеровской Германии - ударной силы международного  империализма». И - правее - «9 мая 1979 года».
     Дата подкосила Дениса. Именно в мае семьдесят девятого года случились  события, о которых вчера рассказывал отец. В голове Дениса  застучало, будто  изнутри кто-то долбил черепную коробку
Привязанная к тухлой, сорокаватной лампочке  липучка с присохшей мухой  сама собой закачалась Унимая головокружение, Денис полуприкрыл глаза.  Перебирая руками по стенке, прошел в гостиную.  
Посреди гостиной, уже не удивляясь, обнаружил он сервированный  закусками стол, который хорошо знал колченогим, скрипящим от малейшего  прикосновения сооружением, сохранявшимся в доме лишь благодаря бабушкиному  упрямству. Меж салатом оливье и селёдкой под шубой возвышалась початая  бутылка с надписью «Московская. 2 руб. 75 коп. без стоимости посуды». Денис  выхватил из новенькой, набитой хрусталем «стенки» фужер с золотистой дрофой,  потянулся налить водки. Но  - рука дрожала.                                                   Да что  рука? Всё тело сотрясало изнутри.                     Ведь у происшедшего не было  начала, не было разумного объяснения. То есть Денис смутно догадывался, что  мог оказаться в прошлом, каким-то мистическим образом заплутав в  Интернетовских лабиринтах. Хотел разгадать загадку тридцатилетней давности, и -  получите - оказался в прошлом:  точнехонько в нужном месте. Но чем придется  заплатить за уникальную возможность подглядеть за событиями, навсегда,  казалось, опечатанными временем? Кто он? Зритель, которому представилась  безнаказанная возможность пошалить на съёмках фантастического триллера? А  что если обратного пути назад, в будущее, не существует? Что если коридоры  времени - улица с односторонним движением? Он проскочил в прошлое по  встречке. Но назад придется возвращаться в общем потоке.  Хотя бы потому, что  никакого интернета в семьдесят девятом не было. И тогда он - невольный  переселенец, обреченный занять место собственного отца!  Мысль эта наполнила  липким страхом. Стремясь обрести успокоение, Денис схватил бутылку.  Расплескивая водку, кое-как наполнил полфужера .   
     Давясь, выпил.  Перевел дух.      
Ещё допивая, разглядел в углу на тумбочке массивную пластмассовую  коробку с маленьким пучеглазым экраном и надписью «Сигнал» понизу, поискал  глазами пульт. Сообразил, что искать нечего, поднялся и повернул покоцанную  круглую ручку. Через короткое время телевизор потрескал, забулькал  зарождающимися звуками и вскипел восторженным голосом диктора:
     - …На площадь вступают питомцы славного Калининского суворовского  училища! Чеканя шаг, проходят они мимо стен мавзолея, держа равнение  на  руководителей партии и правительства. Этот счастливый день будущие офицеры  советской армии, несомненно, запомнят на всю свою жизнь!.. Внимание! Слышен  мощный рёв! Да! На Красной площади появляются танки прославленной  Кантемировской дивизии.
     «Ишь ты! Аж обделывается от усердия. Но пиарятся - хай-класс».
Похоже, водка подействовала моментально. Денису завеселело. Он  подмигнул собственному отражению в буфетном стекле. «Что? Передрейфил,  крутой перец? А ты считай себя в научной командировке».         
В дверь  позвонили.                                                 «Классно, если б это  оказался Наиль», - хихикнул Денис, хоть и понимал, что чуда в лице однокурсника  и партнёра по компьютерным играм не случится. «Что ж, поглядим, чем еще  удивит судьба».  
     - Да хватит названивать. Дайте разобраться.  Чёрт, дверь хлипкая,  доброго  слова не стоит, а цепочек понакрутили…                         Он наконец справился с  допотопным замком.  
     -  Что? Ручонки дрожат?  - на площадке стоял курчавый низкорослый атлет  с  установившейся иронической складкой на широкоскулом лице. Из-под  лоснящихся брюк из крашенного офицерского сукна выглядывали стоптанные  туфли. - Ну, чего ты меня, как неоттраханную девицу взглядом облизываешь? Иль  признавать перестал?
     - Так и … без понтов, -  Сердце Дениса затрепетало. - Очень даже узнаю…Вы  Эдуард Дементьев, да?
     - Нет, ком с горы, - парень без усилия отодвинул Дениса, бесцеремонно  прошелся по пустой квартире. - Ты часом по пьяни головой  не ударялся? 
     Денис озадаченно смолчал, - от  незнакомца исходила пугающая агрессия.
     - Значит, нет, - гость хмыкнул. - И температурка спала?               - Какая  температурка? - Денис сглотнул.                          - Ну, ты ж у нас, как слышал, слег  в предсмертной горяке. Шел, думал уж в живых не застану. Но вижу, за день  полегчало.                - Полегчало, - подтвердил Денис, припомнив больничный.  Под напором колючего визитёра он чувствовал себя всё более неуютно.         - Вот  и кстати, - парень зловеще прищурился.  - Тогда выбирай: тебе как, прямо здесь в  дыню выписать или вывести на улицу, чтоб отчий дом не поганить? 
     - Что значит выписать? - Денис невольно отодвинулся. - С чего вдруг?
     - Кончай Дюймовочку изображать, - Эдик Дементьев - а Денис больше не  сомневался, что это был он, - скрежетнул ровными, как рафинад, зубами. - Какой  раз за тобой подлянку эту замечаю. Устроишь, засранец, свару и свинчиваешь  втихую. А другим за тебя расхлебывать. 
     -  Вчера? - пролепетал Денис.
     - Позавчера, - издевательски подправил Эдик. - Только не делай вид, будто и  впрямь память по пьянке отшибло. Мы пришли в общагу к узбекам. Они мне три  рубля задолжали. Это помнишь?               Денис неуверенно кивнул.                    - Как раз шло гулянье, и они нас пригласили. Там сидела пара девиц с  иняза, и ты сходу к одной из них полез под юбку. Или тоже забыл?  Растерянность Дениса он принял за смущение, и от того в карих монголоидных  глазах его проступила пугающая ярость.                   - Просил же по-доброму: не  суйся к чужим тёлкам. Вся общага в одиноких девицах. Но тебя ж, паразита, на  запретненькое тянет. Чтоб с чужого куста.                                                           - Да? -  Денис икнул. Он понимал, что всё это говорится об отце. Но такого отца  представить себе не мог.        - Это бы еще полдела, - Эдик огладил ямочку на  подбородке. - Но за столом затесались какие-то приблатненные. Пока нахаляву  лакали, всё было нормально, а как водка иссякла, узбеки у них в «чёрных»  превратились.  А когда после моего «фэ» набухла свара, ты попросту смылся,  будто и не было. Но, правда, славная драчка вышла.  
Он с удовольствием огладил поцапанный кулак.                  У Дениса  заискрило в голове. Похоже, и визитер разглядел в нем что-то необычное.                                     
-Ты что, и впрямь так упился, что ничего не помнишь?                
- Ни бум-бум, - заверил Денис с чистым сердцем.
- Погоди! - спохватился он. - Драка с узбеками! Череп как раз  говорил. Но раз  драка, должно быть общее собрание. Я точно помню!      Он заметил, как  недоуменно дернулась бровь у Эдика.           
«Слава Богу, успел!»  Денис с чувством обхватил плечи Эдика.        
- Ничего, дружище. Теперь всё пучком будет. На собрание вместе пойдем. Раз  череп стреманулся, мне отвечать. Выступлю и всё на себя возьму!  Брезгливым  движением Эдик сбросил с плеч чужие руки.              
- Что и говорить? Силен на выручку прийти! - процедил он. - Что  характерно - всегда вовремя.  Вчера собрание провели. Вче-ра! Пока ты со своей  ангинкой липовой валялся!                                         - Уже?!                 - Угу!  - по лицу Эдика прошла злая тень. - Валенком только не  прикидывайся.          - Да причем тут?!... И что?                                             -  Известно. Проголосовали за исключение из универа. Хотели заодно из комсомола,  да я их огорчил - напомнил, что в эту кодлу никогда не вступал, - он зло рыкнул. -  Как там о писателях? Инженеры душ? Хрена лысого. Ничего мы в душах тех, кто  вокруг, не смыслим. Уж однокурсников-то, казалось, до печенок изучил. Да и они -  в общаге живут. Знали, что не я эту драчку затеял. И что как раз наоборот. И вдруг  - Соковнин всё перевернул, заблажил о великодержавном шовинизме и подрыве  марксистско-ленинских устоев. А остальные съединнодушничали! (Денис  вздрогнул: вчера это же словцо с похожей издевкой произнес отец).  А знаешь кто  больше всех напирал? Философ наш тишайший, Салиевич!  Вот уж кого не ждал в  обвинителях. Думал, нормальный мужик. Мы с ним в прошлом годе в рюмочной  «Белый аист» столкнулись. Оба зашли перед экзаменом по истмату душу  подготовить. Там ему и сдал. Билет такой выпал: два по сто пядьдесят. После в  подвальчик ко мне заскакивал поплакаться. Вроде, душевно сосуществовали. А на  собрании   не узнать - мельтешит чего- то, негодует. А глазки больные.                
- Но отец ведь, в смысле...не знал! - слабо возразил Денис.        Он  прервался под насмешливым взглядом.                        - Вот что! - решился он. - Ещё  ничего не поздно. Мы немедленно идём в общежитие, в ректорат! И я всюду  публично объявлю и подпишу, что виновник драки…я! А ты, наоборот…Ну же,  чтоб не затягивать! - он потянул Дементьева за рукав. - Пока документы не  оформили!
     - Будет пургу гнать! -     Эдик скривился. Напоминающе постучал по календарю.  - Общага пустая. Все на девятое мая разъехались, да и ректорат, полагаю, на  замке… Обделался, так уж не мельтеши! .. Ты вот что мне лучше скажи, - он  прищурился. - Насчёт вечери нашей тайной никому, случаем, не проболтался?
     - Вечери? В смысле - читки рукописи твоей? !
     - В смысле, в смысле.
     - Насчёт этого даже в голове не держи. Уж тут будь спок, - Денис свел большой  и указательный пальцы в кольцо: скрытность отца в университете вошла в  поговорку. 
     - Может, мерещится, - Эдик озадаченно потер ямочку на подбородке.
     - Что?
     - Да так, пустое. Есть, понимаешь, ощущение, что не спроста всё. Уж больно  срежессировано. И собрание это скоропалительное, наверняка и с приказом не  задержатся, - Эдик заметно колебался. - После собрания я в общаге у одной  утешительницы заночевал. Сегодня под утро приваландался в свой подвальчик…  Милиция у нас, оказывается, крутилась.
     - За тобой?!
     - Да не, старуха моя вызвала. Она с вечера в церковь, как обычно, шлындала.  Вернулась, замочек сбит, кто-то пошуровал. Кольцо у нее вроде умыкнули. Уголок  мой девичий перерыли.
     - Тетради?!
     - Не было их там. Просто - сопоставил и… 
     - Сжёг?! - похолодел Денис.
     - С чего-й-то сжёг? Я тебе что, Гоголь, что ли? Стану из-за каждого шороха в  истерию впадать. Проверил. Где заныкал, там и лежат. Может, и впрямь кража, а  может, не нашли второпях.
     «Стало быть, не сгорели».  У Дениса запульсировало в висках.  Он накрепко  запомнил вчерашний рассказ отца. Но и не верить своим ушам не мог. Раз тетради  Дементьев не сжёг, стало быть, что-то сдвинулось в пластах времени, и события  начинают развиваться иначе, чем тридцать лет назад. Или - всё-таки так же?
- Сегодня не нашли, завтра найдут. Рукопись надо срочно перепрятать! -  выпалил Денис.                                           - Надо, - согласился, с некоторым  удивлением, Эдик. Задумчиво огладил подбородок, вскинул пытливый взгляд на  Дениса. - Я, собственно, с этим пришел. Похеришь? Лапа пообещал через свои  каналы туда передать. Но на это время надо.                              Денису сделалось  горячо.                                          -  Значит, решился?!                                                -  Плод все-таки,  - Эдик угрюмо кивнул. - Да и от себя не убежишь.  Не писать не  могу. А в стол - обрыдло.  Или сопьюсь, или дуркану. Похоже, мне давление  снаружи легче выдержать, чем внутреннее. Так как?                                              -  Ноу проблем! - страстно заверил Денис. - На фазенде, в бунгало припрячу.
     - Бунгало - это что?
     - Сарайчик на дедовой даче. Там сбоку доска отходит. Никто и никогда…Через  тридцать лет всё так же будет... - спохватился. - Только, если я перед тобой  лажанулся, отчего доверяешь?                  Эдик помедлил:  
     - Так ты хоть и подлец, но не негодяй.  Не выручил, зато хотя бы от голосования  откосил.                                                   Денис заалел. Сомнительная похвала  оказалась ему приятной.        - Да и вариантов у меня нет, - признался Эдик. - Лапе  напрямую отдать не могу, - боюсь, его тоже пасут. А на тебя не подумают. Знают,  что трусоват. Хотя взвесь! Коснись всерьез, могут и из универа вслед за мной  турнуть.        Он выжидательно сощурился. У Дениса клёкнуло в горле.           - Что  университет? О чём ты?!   Да мне для тебя вообще не напряжно... - он с чувством  сжал кулак.  - Ведь только вчера...И вот , пожалте-здрасте!...Может, для этого я  здесь. Именно для этого! Чтоб...до конца. До полной победы!            Денис счастливо засмеялся. Как же всё просто и чудесно разъяснилось.  Он  здесь, чтоб спасти рукопись. Это его предназначение.   - Даже не парься. Спасем  твой бестселлер, - он озорно подмигнул.       -  Чего? - Эдик выглядел  обескураженным. Не столько непонятными словечками, которыми вдруг принялся  сыпать приятель, сленг которого  знал, казалось, наизусть, сколько радостной его  готовностью придти на помощь.                  
Что ж? Может, я в тебе ошибался, - озадаченно протянул он. - Раз так,  пошли извлекать.                                                 - А на посошок замутить?  - Денис  игриво прихватил нового знакомого под локоток.                                                  - Кто  бы отказался, -  буркнул Эдик. В гостиной  Денис выхватил из серванта  хрустальный бокал, налил Эдику, щедро плеснул остатки себе и, не чокаясь,  опрокинул. Второпях  поперхнулся, под ехидным взглядом диковинного гостя  закашлялся.                                            - Не идет водка, - пожаловался он. - Вообще- то я больше  вискарик уважаю. Или - на край - мартини с пепси-колой. Но только  розовый.         - Неужели? Еще пару дней назад ты всё больше на портвешок по  рупь сорок налегал,  - Эдик скупо развеселился. - И где ж раскопал «Мартини»?  Должно быть, в «Березке» на грины?                        - Какой еще березке? В  обычном супермаркете.                         - Где бы ещё? - Эдик непонятно хмыкнул. -  В обычном супермаркете посреди обычного Парижа. Наверное, по выходным  летаешь затариваться.                                                Он собрался еще съязвить. Но  тут с экрана полыхнул энтузиазмом голос диктора:
     - Нынешний День Победы советские люди встречают в обстановке могучего  подъема всенародного социалистического соревнования за успешное  осуществление задач коммунистического строительства!         -  Не дай вам Бог,  ребята, преуспеть в этом тёмном деле, - Эдик  опорожнил рюмку. Крякнул.  Потянулся к квашенной капусте.
     - Не даст. Через двенадцать лет разлетится вся эта империя зла под фанфары, -  схулиганничал Денис.  Под влиянием выпитого тормозные центра у него всё  больше ослабевали.                         - Эк куда занесло зайца во хмелю, - у глаз Эдика  возникли озадаченные лучики.  - Не обольщайся, паря. Тут запас прочности на  добрую сотню лет.  
- Все так думали. А на деле - до первого Афганистана.    
     - Причем тут Афганистан? 
     - А туда наши к зиме танки введут. После этого всё быстренько  посыплется…Но, правда, и кровушки будет стоить.                          Денис с  торжеством подметил, что шмоть капусты в руке Дементьева застыла у открытого  рта.                                    - Сон мне вещий был, - забавляясь, сообщил он.         
- Должно быть, в Париже, после мартини, привиделось, - Эдик слегка  успокоился. -  А я вот по-прежнему больше на водку налегаю. Потому будущее  провидеть пока не сподобился. Зато  на днях с похмелюги Ленина полистал. И  знаешь, много умственных вещей обнаружил. Особенно насчет НЭПа. Может, и  впрямь, если б мужик ещё лет пять пожил, по-иному бы всё в нашем Эсэсэре  повернулось.   
     - Кто?! Ну, вы, отцы, наивняк, - Денис захихикал .  -  Нашли себе Христа.  Да  палачуга, хлеще Сталина был. И вокруг собрал головорезов подстать себе. 
Денис всё больше входил во вкус мистификации.                   - Что уж всех  одной краской мазать? -  Эдик озадаченно огладил подбородок -   Полно было  идейных. Хоть тот же Дзержинский .     
- Дзержинский, Дзержинский. Это  композитор?                   Если  антисоветские выпады Эдика озадачили, то последний, невинный, казалось,  вопрос  произвел на него оглушительное впечатление. Он даже бокал отставил.                            Денис, хоть и опьяневший, сообразил, что сморозил что-то  исключительное. Напрягся.                    - А! Ну, конечно! - он хлопнул себя по лбу.  - Железный Феликс. Который ЧК создал и первые концлагаря придумал, - Гитлер  их после у него срисовал.  Правильно?
     - Прикалываешься, что ли?
     - Стебаюсь, - Денис подмигнул.  - Будто в первый раз?
- Чтоб так? - Денис уловил встревоженный, искоса взгляд. - Я ж тебя всегда  за нормального филистёришку держал. А тут...Не знай давно, решил бы, что от  КГБ индульгенцию получил. 
Эдик тряхнул головой, отгоняя недостойное подозрение. Новый взрыв  дикторского энтузиазма переменил его мысли.                         - Мудрая все-таки  придумка - праздники, - объявил Эдик.  - Дают люду свободы нюхнуть. Что-то  вроде клапана, чтоб спускать давление. 
     - Представляешь, что будет, когда... - Денис интимно пригнулся к приятелю,  -  клапан вдруг разом на всю мощь откроется?                 Эдик поморщился:        -  Шутка, имей в виду, бывает свежа только в первый раз.             - А если не шутка?! -  заупрямился Денис. Ему всё труднее давалось сдерживать переполнявшую его  тайну. - Допусти все-таки, что через десяток с небольшим лет всё вот это, - он  ткнул на экран, - рухнет. Полная свобода. Ни ваших райкомов- фигомов... Ни  церберов, ни цензоров! Нет запретов. У кого на что таланта хватает, тем и  занимайся. Каково?                         Он широко улыбнулся с видом доброго  волшебника, предсказывающего удачу потерявшему надежду путнику. И наткнулся  на колючий, неприязненный взгляд.                                -   Не дай Бог дожить до  такого. 
     - Это почему же?!  - Денис опешил.
- Да потому что с клапаном лучше не баловать, если взорваться не хочешь.  Всё вокруг нас - зона, -   Эдик очертил пальцем круг. -  У  меня прадед под  Воронежем маслобойню держал, его стрельнули. Деда, который об  этом помнил,  но молчал, на всякий случай стрельнули в пятидесятом, а матушку в зону кинули,  дабы пресечь возможную говорливость. Там она с батькой моим сошлась, который  в конвойной роте состоял. Чего смотришь? Выживать надо было. Тоже к слову  вопросительный вопрос: что может составиться от спаривания конвоира и  подконвойной? Отвечаю: два моих старших братца, что в зоне родились и снова  там по третьей ходке пребывают. 
     - Менталитет.
- Мутация! Народишко пятьдесят лет на поносном страхе выращивали.  Мало что поуничтожали то немногое, что еще плодоносило, так ведь кто-то  доносы писал. Не сотня, не тысяча, как полагаю. На кого писали, те сгинули. А  писавшие в нынешнюю жизнь корни пустили!   И ты их хочешь вот так разом на  волю? Да если завтра ты это чмо от страха избавишь, так они, пожалуй, возьмутся  резать  хлеще, чем в семнадцатом . Потому что свобода для них - возможность на  халяву хапать.
Денис смешался. Чудной этот парень влегкую предсказал то, что случилось  в девяностых. Будто подглядел. От возникшего ощущения превосходства не  осталось и следа.                                        - Пора. У меня добавим, - Эдик поднялся.  Сунул в карман ветровки вторую, нераспечатанную бутылку, охлопал карманы.  -  Кстати, поскреби у предков по сусекам насчет деньжат.  А то мы с тобой опять  всю мою степуху просадили. 
     Денис принялся наугад выдвигать ящики серванта. В одном из них среди  столового серебра обнаружил несколько  бумажек: пятирублёвку и две  трёхрублёвки. Он с любопытством оглядел профиль Ленина, раздосадованно  вывалил найденное на стол. - Одна мелочь. И вот еще насыпуха какая-то.
     При виде денег Эдик переменился в лице:
     - Это мелочь?! Здесь же на приличный кабак хватит. Еще и барышень с  соседнего стола можно приважить.
     - Скажи , пожалуйста, - удивился Денис, и тем, в свою очередь, вновь  нешуточно удивил нового приятеля. 
                                                                      Подъезд за тридцать лет не сильно  изменился. Разве что на каждом этаже стояли ведра с надписью - «Для пищевых  отходов» да почтовые ящики оказались густо облеплены вырезанными названиями  газет.                                        А вот перед тем как выйти из подъезда Денис,  догадываясь, что ждет его новое потрясение, глубоко вдохнул воздуха. И всё-таки  на крыльце замер. Привычного двора не было. В глубине, на месте супермаркета и  «Евросети», громоздились деревянные сараи с голубятнями. По траве среди кустов  акации степенно расхаживали гуси, бегали всполошные куры. А там, где  располагалась дворовая автостоянка, какие-то старухи пропалывали огромную  цветочную клумбу, окантованную в белый кирпичик.    
     На красной стене трансформаторной будки висела свежая, известная Денису  как проржавевшая, табличка «Наш дом борется за звание дома высокой культуры».  Как и много лет спустя, под табличкой гоношились дворовые мужики. Из  облупившейся деревянной беседки, стоящей на месте двухэтажного здания  провайдерской компании «Ринет», доносились смачные звуки костяшек домино, -  там забивали праздничного «козла».  Возле арки играл баян, под который  отплясывала плотно сбитая тридцатилетняя женщина. Натянув на пальцах  шелковый платок,  она сыпала сапогами на белой каучуковой платформе об  асфальт . Собравшиеся вокруг хлопали в ладоши, а она, воспламеняясь от мужского  внимания, встряхивала задорно мелкими кудряшками и поводила округлыми  плечами. В сторонке, с двумя сумками в руках, ревниво хмурилась толстая  подруга.                                          - Верка, заканчивай - сапоги развалишь ! Еле ж  достала на «манке»! - выкрикнула она.                                            - Гори она огнем,  эта «манка»! Душа праздника требует, - бойкая Верка под поощрительный хохот  толпы выдала особо лихой перепляс.  Через головы заметила Дениса, подморгнула  свойски. И тут он её узнал - это была угрюмая полусумасшедшая старуха из  соседнего подъезда. Со слов отца, такой она сделалась в девяносто четвертом. В  армию забрали двух ее восемнадцатилетних близнецов. А через месяц обоих  вернули из Чечни в цинковом гробу с перерезанным горлом.             Денис кисло  улыбнулся и поспешил вслед за Эдиком в арку, за которой в полусотне метров  гудел проспект.                              Правда, привычных девятиэтажек не увидел. На  их месте  едва  выступали над обочинами крыши просевших деревянных домов.  Вдоль трамвайной колеи шныряли «Москвичи», ухоженные «Жигули», изредка  появлялись полные достоинства «Волги», брезгливым миганием фар разгоняющие  ушастые «Запорожцы». Впрочем , через сотню метров все машины сворачивали в  переулок, - далее движение к центру города перекрыли грузовиками с  распахнутыми кузовами. Здесь принимали знамена, транспаранты, портреты  вождей. На одной из платформ духовой оркестр «лупил» «День Победы».  Задохнувшийся Денис смотрел во все глаза.                         Парад закончился, и со  стороны Главной площади, навстречу, тёк разноцветный людской поток.  Женщины в сапогах на высоком каблуке, многие - в вязаных пальто и шапочках, с  лаковыми сумочками через плечо.  На мужчинах у каждого второго под  распахнутыми плащами-болонья белели водолазки. Перемазанные шоколадом  ребятишки тянули за собой воздушные шарики или волочили незатейливые,  плохопрокрашенные флажки.                           
И - украшение и оправдание праздника - фронтовики. В парадной форме  или в штатском, с орденами и медалями  на груди. Попадались среди них и  старики, но больше было нестарых  мужчин с победительными  лицами. Да и  пожилые вовсе не были похожи на тех высохших, затравленных стариков начала  двадцать первого века, что в день Победы, сгибаясь под тяжестью позвякивающих,  будто сбруя, орденов, собираются маленькими, боязливыми группками, а, выпив и  быстро напившись, плачут или безнадёжно матерятся, пока внуки и правнуки не  разведут их по домам. Сейчас навстречу Денису шли неспешные, полные  достоинства победители, снисходительно ловящие на себе восхищённые взгляды  шмыгающих повсюду пацанов. Это был день их торжества.     Засмотревшийся Денис оказался на пути встречного потока. Прямо на него,  подхватив под ручку молодуху, надвигался раскрасневшийся, лет за пятьдесят  моряк. Лапа его победно возлежала на широкой  женской талии.      
Из-под увешанного наградами кителя выглядывал край белёсой тельняшки,  бескозырка лихо сдвинута на затылок. По бескозырке Денис и опознал  «кота  Матроскина » - дряхлого аскеда из перехода возле университета.  «Матроскин »  всегда сидел на одном, «прикормленном» месте  и, путаясь в клавишах на  стареньком баяне, выводил единственную выученную мелодию - «Славное море,  священный Байкал». Деньги ему кидали в бескозырку, брошенную на цементный  пол. Иногда, под резвое настроение, особенно если хотелось стебануться перед  девочками, Денис показывал ему пятидесятку и требовал: «Ну-ка,  «кот  Матроскин », побренчи цацками». И старик, жадно глядя слезящимися глазами на  денежку, принимался быстро дергаться, отчего две медальки на кургузом  пиджачке позвякивали.    
     - Посторонись, салага, фронтовики идут, -  «кот Матроскин » без усилия  отодвинул Дениса в сторону. Склонился к хмельной подруге. «Так как? Заскочим  ко мне? По мороженцу, по портвешку?» - то ли проговорил, то ли промурлыкал  он. Она захихикала.              
 Встреча с Матроскиным отчего-то наполнила Дениса тоскливым  раздражением. Он, единственный из всех, знал, во что суждено выродиться этой  всеобщей уверенности во вселенской значимости одержанной ими победы .                             
Дениса толкнули, кто-то наступил ему на ногу, кто-то незлобливо ругнулся.  Но он будто не замечал этого. Наконец сильная рука  Дементьева выдернула его на  обочину .                          - Чего  тебя переклинило? - Эдик с любопытством  вглядывался в перекошенное лицо «приятеля». - Ждёшь, пока раздавят?  
     - Слушай, они смеются. Им в самом деле весело!                 - Имеют право. Люди  Европу от фашизма спасли, - недоуменно подтвердил Эдик. - Ты не понимаешь!  -  выдохнул Денис.  Это же торжество обречённых! Через тридцать лет многие и  забудут, что войну эту русские выиграли. Объявят, что были на подхвате. А другие  подсчитают  цену - что на одного немца по пять наших положили. А третьи  просто скажут - де, схлестнулись два тоталитарных режима. Один хищник сожрал  другого. И какая разница, кто кого? А эти... - он мотнул рукой вдогонку  Матроскину, - в нищете, в беспределе доживать будут.   
     - Не сбрендил с перепою? - Эдик злым движением высвободился. Правда,  прокладывая энергично дорогу, вдруг зыркнул исподлобья на спутника. Взгляд  был, вроде, прежним, колючим. Но в прищуренных глазах угадывалось смятение.                                            Они свернули на деревянную малохоженную улочку - с  колодезными журавлями, с уложенными у домов поленницами дров.  
На фасаде ближайшего скособоченного домишки, над оконцами, был  неровно примастырен выцветший транспарант - «Дело Ленина живет и  побеждает».
     На  ветру мерно скрежетали проржавевшие уличные плафоны с побитыми  лампочками.
     Денис невольно хихикнул.                                             - Хай-класс. Улица  разбитых фонарей, - вспомнилось ему название модного сериала.
     - Эдвард! Вячеслав! - окликнули их. От трехэтажного дома, где жили  университетские преподаватели, переваливающейся походкой к ним поспешал  полнокровный, сорокапятилетний  мужчина в «тянучках» с пустым помойным  ведром. Хоть и начал Денис свыкаться с неожиданностями, но  при виде  помолодевшего доцента кафедры философии Солиевича едва не ахнул.  Старенький преподаватель философии, несмотря на возраст, долгое время  оставался живеньким и непоседливым. Но после смерти жены сильно сдал. С  вечного бега перешел на волочащийся шаг, а округлое морщинистое лицо со  стекающими книзу щеками стало напоминать сильно подспущенный футбольный  мяч. Теперь этот мяч, заметно подкачанный, сиял им навстречу.
     - А я вроде как мусор выносить пошел, да и сбежал от своей треклятой бабы! -  счастливо объявил Солиевич. -  Так что повезло вам сегодня, студенты. 
     - Да? И чем же это? -  холодно поинтересовался Эдик.
     - Имеете редкую возможность в святой День победы  остограммить  философа. 
     - Да какой ты на хрен, Палыч, философ, - с бесцеремонностью, покоробившей  Дениса, процедил Эдик. 
     - Чего-й-то ты, Эдвард?   Диплом имею. И аттестат доцентский.
     - И что с того?  Вот  Славка филфак закончит. Кем будет? Филологом. Ежели б  инженерный, - инженером. Это нормально. Но почему ты-то возомнил, что,  закончив философский, обратился в философа? Ты Фрейда или Кафку прочитал  когда? Канта, Гегеля в первоисточнике хотя бы обнюхал?     
      Салиевич примирительно хохотнул:                                 - Нам это ни к чему. Мы  сами кого хошь историческим материализмом задавим…Так как начёт выпить?
     Эдик угрюмо отмолчался. 
     - Обиделся, стало быть, за собрание,  - будто только теперь догадался Солиевич.  - А, между прочим, напрасно. Во-первых, я не по своей воле. Наоборот,  отказывался, сколько мог.  Но - партийное поручение!  Не я, так другой бы. Да ты  сам хорош. Покаялся бы: мол, недоучел, недоглядел. Я б первый потребовал на  тормозах спустить. А так, уперся, раздразнил людей презрением.  Филистёришками обозвал.  Озлобил. Нельзя одному против всех переть. Это какая  хошь философская школа подтвердит.    
Эдик прищурился, губы его слились в злую полоску. 
     - Вот что я тебе скажу, Гегель советского разлива …      Солиевич опасливо  отступил. Боясь споткнуться, оглянулся.         - Глянь-ка, пожар! - вскричал он.   -  Не из твоего ль двора тянет?   В самом деле , из глубины переулков валили клубы  дыма.    Посеревший Эдик бросился вперед. Следом припустил Денис.  Горела, по счастью, помойка. Но на дверце подвала не было замка.   Распахнув  щелястую дверь, Эдик скатился вниз по чахлым перилам, будто матрос по вантам;  за ним, цепляясь за  стены, то и дело спотыкаясь, спустился Денис. Когда он  добрался до низу, Эдик как раз выдернул из печки кирпич и запустил руку в  тайник.       
- Есть! - успокоенно выдохнул он. Разогнулся. Дыхание Дениса прервалось:  в перемазанной сажей ладони Дементьева были зажаты заветные тетради.           
     В следующую секунду Эдик спешно сунул тетради под матрас, ухватил кочергу.
     - Выходи, кто там?! - хрипло потребовал он. 
     Теперь и Денис расслышал шорох.
      Дверь со стороны хозяйской половины раскрылась. Из полутьмы выступил  девичий силуэт. Проступило цветастое кримпленовое платье  коричневые сапоги  с мягким блестящим верхом. Затем короткая, мальчиковая стрижка. 
 Денис, ойкнув, осел на табурет, - это была его мать. Впрочем , сама она на  Дениса не обратила внимания. Опершись на косяк, хмуро оглядела Эдика.  - Меня тетя Паша впустила, перед тем как уйти, - объяснилась она. - Может,  соизволишь объясниться, где ночевал? Или опять этот хлюст с панталыку сбил?                               Она  стрельнула злым глазом в покрывшегося испариной Дениса.  Щека Эдика задергалась.                                           - Это ты как комсомольская  секретутка интересуешься? - процедил он.                                                          И тут  случилось неожиданное. Мать опустилась на кровать, по лицу ее потекли слёзы.            - Господи! Как же ты меня вымотал! - она прикрыла глаза ладонями.  
       - Гляди, штукатурку размажешь, - предупредил Эдик, - женские слезы  впечатления на него не произвели. 
     - Штукатурка! Понимал бы чего в косметике,  - мать шмыгнула носом. - Это ж  французская тушь, помада по пять рублей. Всей комнатой скинулись.  А я еще  этой шлынде, которая неизвестно где шляется,  батник достала.     
Она вытащила из-за спины и бросила на покрывало пакет. Эдик угрюмо  отмалчивался.                                             
- Очень богатый батник, - заискивающе уточнила мать. - С планкой, на  заклепках.                                                           Под прожигающим взглядом Эдика  она ссутулилась.              -  Что ты меня глазюками своими монгольскими  сверлишь? ! - не выдержала она. - От меня все равно ничего не зависело! Если даже  сами узбеки на тебя как на зачинщика показали, так что оставалось?! 
- Но я ж тебе рассказал , как было! - Эдик подался вперед.           
Мать невольно отшатнулась.                                        -  И что с того? Если все  против тебя выступали.   А я и вовсе не могла голосовать против. Все на курсе  про  нас с тобой знают. Что  б стали говорить? 
      Она подождала.                                                  -  Если хочешь знать, я вообще  умней поступила. Сразу после собрания собрала девчонок,  уговорила их после  праздника пойти в ректорат, чтоб взять тебя на поруки.                    
- На поруки, стал быть? - голос  Эдика сделался сдавленным.        -  Именно,  - стараясь сохранить твердость, подтвердила мать. - А если откажут и тебя всё- таки выгонят,  переведусь на заочный и уеду за тобой, куда бы ни послали. Хоть  ты, дурачок, того и не стоишь.               Она с надеждой вслушалась в тяжелую  тишину. Замер и Денис - ни жив, ни мёртв .        
- Вот что, декабристка, - устало произнес Эдик. -  Похоже, ни я тебя, ни ты  меня в свою веру не обратим. Так чего тянучку тянуть? Давай-ка  заканчивать с  этой бодягой.  
     - Не забыл, что мы с тобой заявление подали? - голос матери просел .    
- Как подали, так и заберёшь.                                      - Вот так запросто - из- за одного голосования и - пинком ноги. Будто не было полутора лет? - мать  оглушенно мотнула головой. - Да человек ли ты вообще?   Она ошарашенно помотала головой, наткнулась на остекленелого Дениса.     - Не  зря твой дружок мне в уши дует, что с тобой будущего не видать !      
Зло рассмеялась.                                                 -  Ты хоть знаешь, что он уже  полгода уговаривает  бросить тебя? Вроде как жить без меня не может. Подтверди!   - потребовала она от Дениса. Денис икнул.      
- В самом деле? - Эдик озадаченно огладил подбородок. - А что? Знатная из  вас получится парочка. Насчет баб и водки он перебесится. А в остальном - из  одного теста. Будете по вечерам морфемы с лексемами в свете последних решений  пленумов обсуждать.            Он хмыкнул натянуто, извлек из кармана бутылку,  сорвал головку, набулькал доверху граненый  стакан.                                -  Благословляю!                 Пить, впрочем, не стал.                                             -  Сволочь! Какая же ты сволочь! - мать кинулась к выходу, по дороге сдернула с  кровати пакет. Шаги ее процокали   вверх по лестнице, хлопнула входная дверь.                
- А батничек прихватить все-таки не забыла, - подметил Эдик.      - Да и к  лучшему - рыкнул он. - По большому счету ты прав, хоть и сподличал по  обыкновению за спиной. Какая со мной в самом деле семейная жизнь?  А тебе и  впрямь советую обмозговать. Баба она славная. А что мещаночка, так тебе такая и  нужна... Эй, ты в себе?     Оглушенный Денис покачивался, обхватив голову  руками.            Он поднялся, добрел до стола, схватил полный стакан, давясь,  выпил.  - Однако, - озадаченно оценил Эдик. Но мыслями  всё еще не мог отойти  от происшедшей сцены.                      
- Сделано и сделано! - он с размаху засадил кулаком по печке, так что на  пол посыпалась мелкая крошка, а вверх потянуло облачко пыли.  Облизнул сбитые  фаланги: - Ничто. Отслужу, а после забьюсь куда-нибудь в медвежий угол  учителем. И засяду за р оман.                  - Новый? - оживился Денис.            - Настоящий. Злой! Чтоб до печёнок.  Столько яду накопилось: если не  выплесну наружу, сам захлебнусь.                            Такая боль вырвалась из  неустроенного, неуютного этого человека, что Денис решился.
     - Эдик! …Только не падай! А что, если я в самом деле не я, а человек, который  точно знает, что произойдет через десять-двадцать-тридцать лет? Ну, как бы из  будущего! Допусти без смешочков.
     Эдик вгляделся.
     - Ну-ну, - буркнул он. - Еще грамм триста, и я что угодно готов предположить.  Тем паче ты сегодня и впрямь не в себе...Так что, берешь опусы или передумал?             Он нерешительно вертел стопку тетрадей. Тех самых!             - А то! - Денис  степенно отобрал заветные склеившиеся тетради,  провел пальцем по клеенчатой  поверхности, взвесил на вытянутой руке.     - Итак, - объявил он, - перед нами  сгинувшее творение  Эдуарда Дементьева - несостоявшегося гения и по  совместительству моего приятеля, с которым подружился за два года до его гибели  и за десять лет до собственного рождения.                                 
Лицо Эдика вытянулось. Денис подмигнул, сунул тетради за пазуху.  - Не  робей, предтеча. Всё будет тип-топ. Если сейчас не проскочит, так зуб даю: через  тридцать лет хитом сделаю. Это ж мейнстрим. Готовый блокбастер. Любой  кинопродюсер с руками оторвет. Обеспечим постпродакшн, обсуждение в  твиттере. Обвалим интернет-трафик.     - Опять затрендел, - Эдик обеспокоенно  оглядел приятеля.     Огромная, непривычная доза алкоголя подействовала разом.  Пол под Денисом закачался, мысли смешались.                      Дальнейшее он помнил  смутно. Эдик вёл его по улице, а он, навалившись на крепкий локоть,  беспрестанно говорил и говорил.         Очнулся Денис внезапно, под влиянием  свежего вечернего воздуха. Как раз в тот момент, когда объяснял, чем отличается  «выделенка» от беспроводного интернета.                                
Пытаясь сориентироваться, мотнул головой и воткнулся взглядом в  посеревшее лицо Дементьева.                                            - Похоже, пуганул я тебя? -  догадался он.                         - Да уж, умеешь умно и тонко пошутить, - Эдик через  силу хмыкнул. - А про всемирную паутину - это ты ловко выдумал. Я бы не  додумался. Он пытался шутить, но из- под привычной иронии проступала  очумелость, - с откровениями пьяный Денис явно переборщил .   
     - Ништяк, друже, - он покровительственно потрепал нового друга по плечу. -  Сейчас важно сохранить твою рукопись. И мы это сделаем.  А страх, что в вас  набили, его выбивать надо. Как матрас!             Прилив удали подхватил Дениса.                              - Эх! Тряхнем обывателя! - гикнул он. Подбежал к углу дома, на  котором в металлическом держателе был закреплен флаг СССР. Подтянулся.  Ловко выдернул флаг, развернул. Трое случайных прохожих застыли , будто по  команде . Четвертый метнулся в телефонную будку. У какой-то тетки с бидоном  смешно  раскрылся рот. Денис подмигнул ей.  - Кто не трус, присоединяйся под  наше знамя!... Боже царя храни!...    С древком в руках, чеканя шаг и распевая во  всю глотку, он двинулся вдоль опустевшего проспекта. Следом, опасливо потирая  подбородок, побрел Эдик.                                                 Милицейский «Жигуленок»  выскочил будто ниоткуда. Затормозил в двадцати шагах. Из распахнувшихся  дверец один за другим высыпали четверо милиционеров и с перекошенными  лицами устремились к Денису.                                                                    Первым  бежал раскормленный, краснолицый сержант.            - Об асфальт размажу,  фашистский выродок!  - выдохнул он. Дениса окатило  острым запахом  чесночного перегара. Мутный взгляд окровавленных, налитых ненавистью глазок  будто парализовал его.        Словно в замедленной съемке смотрел Денис, как  правая сержантская лапища сжимается в кулак, разворачивается для удара. От  смачного тычка в губы  он упал, выпустив из руки древко .           Сержанта по  инерции пронесло мимо, но бежавший следом занес  для удара ногу в сапоге.                                       Пелена страха окатила Дениса. 
      - Не бейте! - закричал он, обхватив руками голову.  - Я не фашист! Я на место  повешу.                                                  Внезапно милиционер споткнулся. А над  Денисом склонилось суровое  лицо Эдика .                       
- Беги, урод!  - с ненавистью процедил он. Приподнял обмякшего Дениса и  втолкнул в подворотню.                                       Денис, покачиваясь, побежал к  забору, перегородившему выход на соседнюю улицу, оглянулся, - Эдик Дементьев перекрыв арку, принимал  на себя удары наседавших милиционеров. Денис, хоть и  испуганный, замешкался.                                  
- Тетради! - донеслось до него. Не раздумывая более, Денис подтянулся,  перевалился через забор, ударился коленом о край обломленной доски, вскочил и,  подволакивая ушибленную ногу, побежал к дому. Сзади, отдаляясь, доносились  трели милицейского свистка.     По счастью, деда с бабкой в квартире не было.  Восстанавливая перетруженное дыхание, Денис плюхнулся на коридорную тумбу.  Из зеркала напротив на него смотрела шалая,  окровавленная физиономия.   «Что  уставился? Я должен был спасти тетради,  - объяснился Денис с собственным  отражением. - А Дементьева разберутся и отпустят. Он к этому флагу даже не  прикасался...  Главное было, - тетради! Он сам потребовал».              
Отражение затуманилось и противно скривилось.  Денис плюнул в поганую  его рожу, забежал в гостиную, вылил остатки водки в  фужер, так что полилось  через край, отнес в свою комнату, чокнулся со стопкой клеенчатых тетрадей,  махнул в два глотка, - кажется, за сегодня он выпил годовую норму - кинулся на  софу, накрыв голову подушкой. Какое-то время из-под подушки доносились стоны.  Потом Денис заснул.
                                                                       «Утро начинается с рассвета».   
     «Исчезни же, злобное виденье». Денис с надеждой приоткрыл глаз. Увы! Всё то  же, все те же. И сваленная на полу одежда, - словно, перенесясь во времени, он  перенял раздражающую неаккуратность отца. Внезапное подозрение подбросило  Дениса с софы и заставило метнуться к столу. Заветная клеенчатая стопка была,  по счастью, на месте. Поверх нее валялась  спешная записка - «Алкоголик! Завтрак  в холодильнике. Отцу ничего не сказала, но советую взглянуть в зеркало. Позвони  Эсфирь Линичне. Выклянчи новый больничный. Появляться на людях в таком  виде неприлично ».
     С шумящей головой, саднящим горлом - похоже, вчера-таки простыл на пьяном  ветру - он подошел к зеркалу. За ночь нижняя, набухшая губа отвисла, будто  надорванная башмачная подметка, - хождение за три десятилетия без страховки  начало  приносить плоды.    
      Денис прислушался. «Массовый сев сахарной свеклы начали  колхозы и  совхозы Алтая!» - донеслось из гостиной.   Стало быть, дед дома. Показываться  деду на глаза Денису не хотелось, а уж в таком виде - не хотелось  категорически.  Но и времени отсиживаться до его ухода не было. Надо было срочно доехать до  дачи - перепрятать тетради, а после  бежать к Дементьеву, - узнать, чем  закончилась заваруха с милицией.    
     Денис тихонько приоткрыл дверь. Из туалета тянуло запахом жженых спичек, в  ванной шумела вода, - дед умывался. Появился шанс удрать из квартиры, прежде  чем он выйдет. Денис второпях натянул на себя одежду, сунул за пазуху тетради,  выскочил в коридор. Оставалось лишь нацепить туфли.  По закону подлости из ванной, благоухая густым запахом «Шипра», вышел дед. В  свежей рубахе и галстуке. При виде побитого «сына» нахмурился. 
     - Гляжу, опять рыло начистили.  Сдачи хоть дал? 
     - Да так, - при воспоминании о вчерашнем красномордом сержанте Денис  зябко поежился.
     - Всё у тебя «да так», - рассердился дед. - Эх, Славка! Жить только начинаешь.  Вбей наконец в башку: человек определяется умением держать удар. Если есть, за  что, стой до конца! 
     - Как ты с Фрайерманом? 
     Рука «деда», потянувшаяся к выключателю, зависла. 
     - Подслушал вчера, - сообразил он раздосадованно.  - Так вот бывают рубежи,  дальше которых отползать нельзя. Это когда правда за тобой.    Он повернулся  спиной.                                             Денис, хоть и не ко времени разговор, не  удержался от подначки.     - Что ж выходит? Ты стоишь за правое  дело. Но почему- то один против всех. Выходит: либо не то дело, либо не те рядом.
     -  Пены много поналипло. Но правда, она своё возьмёт.
     - Да где?! И когда? - скопившееся раздражение прорвалось в Денисе наружу.  Припомнились вчерашние фронтовики. -  Вот вы с Фрайерманом фашистов  разбили. А такие же антисемиты об него теперь ноги вытирают! И тебе за то, что  на его защиту встал, карьеру поломают. Это нормально?  Дед обескураженно промолчал.                                      - Не из-за этого ли люди на  Запад уезжают?         
Дед оправился от изумления.
      -   Если кому сладкие хлеба дороже Родины, пусть  катится. Нам здесь  приживалы не нужны                                            Денис издевательски рассмеялся.                              - А ты хоть раз задумался: почему там, у реваншистов, которых вы  разбили,  сладкие хлеба, а вы, победители, в магазинах за палку колбасы меж  собой деретесь? Дед с каким-то озадаченным выражением всматривался в Дениса.  Будто разглядел в нем что-то новое и совершенно неожиданное.  Это добавило  Денису страсти.                - А положим, завтра твой Фрайерман устанет от травли и  уедет в Израиль?!                                                   - Руки не подам.              Денис опешил.          
- Да что ж у тебя за помойка в голове! - пробормотал он.            - Помойка?!  - обозлился дед. - Так я тебе скажу, раз  у нас  такой разговор зашел: можно до  бесконечности умничать да язвочки ковырять. А можно страну поднимать.  И если  каждый станет достойно  свое дело  делать, то и  жизнь образуется.     Он  подтащил Дениса к окну   
- Видишь комбинатские трубы? Так вот пока они дымят, это мой вклад и  моё оправдание в жизни.
     - Пока дымят.
     - Им ещё сто лет дымить ! Глядишь, и правнуки мои на комбинате этом  работать будут.  
     Денис, разогнавшийся сострить, осёкся: предсказать деду, что через какие-то  пятнадцать лет комбинат разворуют, опустевшие корпуса снесут, а на их месте  поднимут коммерческие многоэтажки, не повернулся язык.  
     - Так-то! - дед, довольный тем, что последнее слово осталось за ним, ушел в  спальню.                                             Раздался телефонный звонок. Денис  механически поднял трубку.
     - На проволоке, - привычно процедил он.    
     - Здорово, Славка! - Денис легко узнал на другом конце голос Козьмина. - Мне  передали, дружка твоего в милицию забрали. Вот-вот арестуют.
      - За что? - выдохнул Денис.                                      - За преступление! Нечего с  государственным флагом как с половой тряпкой обращаться...Отца позови...Зови,  зови, знаю, что еще дома.                                                                  Из спальни в  свежем темно- синем костюме, с орденской планкой, вышел дед. Денис молча  протянул трубку.                 - Слушаю, - буркнул дед. До Дениса донеслось  энергичное бульканье.
     -  Ты мне политграмоту не читай! - внезапно грубо оборвал дед Козьмина.  Ты  Фрайерману помоги .    
На том конце вновь горячо забулькало. Дед нетерпеливо глянул на часы;  придерживая трубку плечом, натянул лакированные туфли. Лицо его перекосило:                                                 - Что ж это у вас за всесильность такая избирательная?  Посадить - запросто. А вступиться за своего же, советского человека, которому  мерзавцы жизнь ломают, - уже и некомпетентны...Да, еду в ЦК!...  Да, верю, что  меня там поддержат...Что ж, пусть дурак. Больно много умников вокруг развелось.  Один дурак на вашу умняшную ораву только на пользу. А тебе так скажу: для меня  друг не тот, с кем стакан поднимаешь. Так что если сейчас отступишься, можешь  мой телефон вычеркнуть.          
Дед зло швырнул трубку. Огладил перед зеркалом пиджак щеткой.    - Кр- расавец! - оценил он себя. Заметил помрачневшее лицо Дениса.  - Что-то  случилось?   
      - Эдика Дементьева в милицию забрали. Арестовать хотят. 
- Опять чего нашкодили?                               
     - Да пустое. Сняли флаг и прошлись по проспекту, - Денис неуверенно  хихикнул. - Ведь ерунда?                                Лицо деда исказилось:              - Тогда почему он там, а ты дома на сладкой постельке ?...Бр-росил?!
      На впалых скулах его заходили желваки, - предвестник нарастающей ярости.                                   -  Да не бросал я его! - выкрикнул Денис. - Эдик сам велел мне  убегать. Сам!                           
     - Потому что мужик в отличие от тебя.                            Дед  всмотрелся в  «сына». И, видно, что-то знакомое прозрел.          - Э, видать всё же чудес не  бывает, - тяжко выдохнул он.  Взмахом руки оборвал попытку Дениса объясниться.  - Если не совсем подонок, ступай следом .   
     - К-куда?
     -  Да хоть в тюрьму!                                               Не прощаясь, отодвинул  задвижку. Входная дверь за дедом захлопнулась.
     «Можно подумать, сам бы не догадался», - обиженно буркнул Денис. Сползшие  под рубахой тетради кольнули его в живот.              Драгоценная рукопись! Не  являться же в милицию с ней. Сначала надо надежно припрятать. А уж потом -  будь что будет.  Денис прикинул. Если добираться на дачи и обратно- это не  меньше двух часов. А, судя по нервной реакции окружающих, Эдика и впрямь  могут в любую минуту арестовать за его, Дениса, проказу.  «Лапицкий. Вот кому следует передать рукопись, - как откровение понял он,  судорожно натягивая туфли. - Только бы разыскать!»   Денис бежал, бежал! Порой переходил на быстрый шаг, наспех выравнивал  дыхание и- вновь бежал. По безлюдному, отсыпающемуся после праздника городу,  по пустынным, гулким университетским коридорам. Перебирая руками по  перилам парадной лестницы, вскарабкался на третий этаж, кое-как, сложившись  пополам,  отдышался. 
 Кафедра теории  литературы находилась там же, где и тридцать лет спустя.  В наружной, преподавательской комнате, когда в нее заглянул Денис,  никого не  было. Но из   внутренней, с табличкой «Заведующий кафедрой», доносились  возбужденные голоса. 
     - Так вот оно что! Вот оно, стало быть, каким образом! - с сарказмом  констатировал мужской голос. У Дениса слегка отлегло, - это был голос  Лапицкого. Он нашёл его!
     - Игорь, мы не дети, - отвечал ему женский голос, принадлежащий жене  Лапицкого, Ирине Всеволодовне. - Нам за тридцать, а мы до сих пор снимаем угол  у твоего дядьки. Я вот уж   три года  кандидат наук. Появилась возможность  послать документы в ВАК на доцента. Но ведь не посылают. А то, что тебя под  любыми предлогами не выпускают на защиту? Думаешь, случайно? И, если ты,  прости, витаешь в Серебряном веке, то кто-то из нас должен подумать за обоих!
     - Но ты! - задохнулся Лапицкий. - Как же могла такое?! Ведь претендуешь  считаться интеллигенткой. Ты ж по Платонову защищалась! 
-  А! Желаешь по гамбургскому счету!  Изволь, милый. В чем ты меня,  собственно , упрекаешь? - в голосе Ирины Всеволодовны добавилось  взвинченности. - Да, у меня был разговор  с Соковниным по поводу этих опусов  Дементьева.                                          - Опусов?!
- Назови иначе. Если хочешь, поделилась своими впечатлениями. Чтоб он  как декан попристальней пригляделся к дарованию. Откуда я знала, что он так  распорядится... неадекватно?  Я ж ему не предлагала бежать в КГБ. Ну, что ты на  меня так смотришь? Ау, Игорёк!
     - Так у нас, стало быть, всего-навсего лингвистический диспут, так сказать,  спор о терминологии?! - просипел Лапицкий.
     - Если хочешь. Только не ори. Люди услышат. Говори спокойно и взвешенно.  Как подобает филологу.
     - Ну, так я тебе как филолог филологу скажу. Сука ты тощая! 
     - Игорь! Ты не в себе. Чтоб от тебя такое. И потом я как член партии была  обязана. Роман Дементьева, пусть  не бесталанный, - это, если называть вещи  своими именами, - за гранью! 
     - Ах, за гранью?!  Так… убирайся вон из моего дома!
     - Ну, что ты в самом деле ребячишься?! Убирайся. Глупости какие. Да и потом -  куда я пойду?
     - Башмаки чинить!
     - Но - я не умею башмаки чинить. И почему собственно я должна их чинить?
     - Да потому что стерва! - решительно подвёл итог дискуссии Лапицкий.                       - Хам!                                                      Дверь распахнулась, выскочила  миниатюрная, совсем не тощая, а, напротив, вполне сдобная  женщина. Дико  глянула на Дениса, кивнула через силу и выбежала в коридор. Следом  появился  худенький, взъерошенный Лапицкий. 
     - А, Вячеслав! Слышал-таки? - потряхиваясь от негодования, он увлёк Дениса к  окну. - Вот, оказывается, какова подоплёка. Донесла благоверная. Закурить есть?..  Худо, братец мой, худо! И история эта с флагом как специально подвернулась.  Где Дементьев, знаешь?
     - В милиции.
     - Споро работают.
     - Игорь Александрович!  - Денис потеребил его за рукав. - Насчет флага  Дементьев  ни при  чем. Это я по дурости отмочил. Сразу отсюда пойду в  милицию. Дам официальные показания. Тогда им придется его отпустить.
     Во взгляде Лапицкого Денис ощутил ту же озадаченность, что видел перед тем  в деде, - поступка от отца почему-то никто не ждал.
     -  Пойти, конечно, надо. Нельзя не пойти ,  - согласился Лапицкий. -    Только  они его все равно не выпустят. Не для того забирали.   Сейчас первое дело -  рукопись  добыть и схоронить. Узнать бы у Эдика…
     -  Эдик для этого не нужен.
     - Не нужен?
     - Нет.
     - То есть схоронена?
     - Он вчера  мне передал. Потому к вам и пришел. 
Лапицкий глубоко выдохнул:                                      - Как гора с плеч. Хотя,  постой…Если у тебя, тоже ненадёжно.  На факультете «конторщики» шныряют.  Людей отзывают с каникул, опрашl