ТЕКУЩИЙ ВЫПУСК 229 Январь 2016
 Иззет ханум Меликова CREDO un Deum Гурген Баренц «АРМЯНСКИЙ» НОМЕР ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ» Валентин Баюканский Смотрящий Серого Братства Юлія Баткіліна Сергій ДЗЮБА Як я побував у Грузії Марія Гончаренко Вірші від імені Захара про нього самого і не тільки Владимир Казарин Радости и печали Андрей Хомченко Лопанская стрелка Вениамин Кисилевский                                                             СНАЙПЕР Вікторія  Колтунова                                  ОСОБЛИВОСТІ  НАЦІОНАЛЬНОГО  ПОШИТТЯ Петр МЕЖУРИЦКИЙ СЛОВО  ПРОТИВ  СЛОВА Михаил Нейман Все части главного
1. Иззет ханум Меликова CREDO un Deum
                                          Иззет ханум Меликова
CREDO un Deum
Когда закат багровыми лучами       
Пески златые взглядом обжигал ,      
Когда клинками слово обрывали     
Чтоб праведный навеки замолчал     
И не слетело с уст  CREDO un Deum 
Когда предательство и поцелуи
Во времена  Иуды и Христа
Шли под руку и в час расплаты всуе
Продажные промолвили уста 
«Согрешил, кровь неповинную предав»
Когда на улицу подобно псине
Выбрасывали правду за порог
И был в хитросплетенной паутине
Орнаментом украшенный порок
Святой водой, кропленный или кровью.
Когда стояла на коленях Правда ,
Когда на эшафот взбиралась Честь ,
Когда закон не заслужив парада 
Одной рукою попирая Лесть, 
Уклончиво протягивал другую 
Когда глумясь над пропастью рассудка ,
Когда развеяв веру словно прах 
В Судьбу кощунственно стучалась шутка
И облачившись в плащаницу прах
С учтивостью ей уступал дорогу.
Когда в саду душистом Гефсимана
Царил покой. Чуть нарушая тишину
Явился лик предательства, обмана
И оказавшись в праведном плену
Промолвил Господу :«Радуйся, Равви» 
Когда предавшего искали  взглядом ,
Одиннадцать учеников Христа
В часы вечерние сидел он рядом
Ел хлеб и пил вино его уста
В тот миг его отнюдь не предавали.
Когда петух не прокричав как трижды
Пред страхом смерти заслонивший свет
От слов своих в тот час отрекся лишь бы
Не созерцать зловещий гулголет
И черепа зияющие дыры
Когда пороки рассекая Совесть,
Снедаемая сонмами червей,
Исписана грехами словно повесть,
Где в каждом слове образы чертей,
Намеренно в конце не ставят точку.
Когда за жизнь чужую вопрошая,
Всего лишь  горсть серебряных монет 
И взглядом обреченным провожая,
Стоял в слезах кровавый Назарет.
Оплакивая каждого живого
Когда коснея в кандалах сомнений
Безмолвно утопая в темноте
Своих поступков и предубеждений
Круги не оставляя на воде
Безбрежной пустоты и личных страхов
Когда топтали Честь и Благородство
Когда сжигали Слово на устах
Когда возвысив Низость и Уродство
Встречали их не стоя на ногах
А до земли склонившись в реверансе
Когда упав под тяжестью призренья
Когда застыв перед лицом войны
Прошедших лет и одного мгновенья,
Где чувство сожаленья и вины
На Совести не скрещивали шпаги
Когда ветра дыханием листали
Историей сожженные поля
Скользил закат багровыми лучами,       
Окрашивалась в алый цвет земля
Рисуя на холсте свои узоры
Когда Судьбой написанные главы
Как эти строки заново прочтут
Во имя Бога, не во имя Славы
Не громко, про себя произнесут
Безмолвным эхом отразится  CREDO
       
«В моем конце, мое начало…»
Не умерла.… В моем конце, мое начало
Сегодня я была, и вдруг меня не стало
Не созерцать мне больше, как меж туч
Глумясь над мраком, бездну оскверняя,
Во мгле ночной бесстыже утопая,
Глядит украдкой серебристый луч.
Не созерцать, как небо сокрушают грозы,
Не слушать мне Овидия « Метаморфозы»,
Не созерцать мне, как в осколках слез
Предстанет предо мною отраженье
Ошибок собственных и искаженье
Поступков чести и разбитых грез.
Не созерцать, как бархатным кольцом кружатся
Воспоминанья, что в ответ всегда слезятся
Над реявшей, не сбывшейся мечтой.
И истекая желчью столь тлетворной,
Запачканная грязью и зловонной
Совесть… Беспечно следует за мной.
И жалкой поступью последний день грядущий
Со страхом, болью, что ему подчас присуще
Предстанет в образе передо мной
Какой-то бледной и невзрачной девы,
Но облачившись в платье королевы
Затмит меня своею красотой.
Даруя мне теперь желанную свободу
Растоптанную мной. И жалкому уроду
Подобна я под тяжестью цепей
Своих же предрассудков и сомнений
Вчера была  ни кем, теперь же гений,
Что страхи воле подчинил своей.
Не умерла…. В моем конце, мое начало
Закрыв глаза, я сквозь завесу созерцала,
Узрела то, что раньше не могла.
Не буду слезы лить, кричать, молиться
Прощаюсь я, но чтобы возродиться
Пред вашим взором! Я не умерла!
В моем конце, мое начало…
Катарсис
Я волею небес низвергнут в пламя,
Чтоб чрево тлело, чтобы душа горела,
Чтоб каждой клеточкой обугленного тела
Бальзамом, согревая жуткий страх
Пред Вечностью, когда остывший прах
В степях глухих, в пустыне, в чистом поле,
По божьей милости, по божьей воле
Испепелявшее в стенаниях чело
До Страшного Суда в ущелье полегло.

Я волею небес низвергнут в пламя
Во тьме скитаюсь среди сонм, покинув дом
И для меня сомкнулся огненным кольцом
Весь мир. И каждый круг, пройдя, я как Эней 
Спускаюсь в бездну, в царство злых теней.
Как мрачен город Дит , пустой, безбрежный,
Там нет пристанища души безгрешной.
Такого путника блуждавшего во тьме
Нет ни в Аду, нет ни на Небе, на Земле.

Я волею небес низвергнут в пламя
В Долине Жизни мёртв, в Долине Смерти жив
Я, на мельчайшие осколки жизнь разбив,
Блуждаю между Небом и Землёй
Утратив силы, как полуживой.
Мне чужды чувство боли и сомненья
Я в поисках минутного забвения
И в этом мой удел и я готов нести
Свой жалкий рок, чтобы других спасти.

Пусть волею небес низвергнут в пламя
Мне бы гореть в огне, лучом скользнуть во тьме
И быть звездою путеводной на Земле
Мне бы пройти сквозь мрак и свет… Аминь!
И на вопрос найти ответ один.
Я волею небес низвергнут в пламя
Клянусь вам люди, превращусь я в знамя!
Сейчас осознаю всех слов и мыслей суть
Моё призвание освещать вам жизни путь.
                                                                  
2. Гурген Баренц «АРМЯНСКИЙ» НОМЕР ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ»
Гурген Баренц
«АРМЯНСКИЙ » НОМЕР ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ»
Заметки по поводу одной необычной презентации
Вместо необходимого предисловия
Уважаемый редактор!
На правах постоянного читателя и автора литературного интернет-издания  "Порт-Фолио" считаю правильным обратиться к Вам и сказать, что с  уважением и пониманием отношусь к Вашим политическим взглядам и Вашей  принципиальной позиции, в рамках которой Вы последние несколько лет  решительно и однозначно прекратили освещать культурные события,  происходящие в России или так или иначе относящиеся к российской  действительности. Но считаю такой подход слишком прямолинейным и  сужающим круг интересов журнала. Я принимаю Вашу позицию, но есть  поговорка - не следует быть большим католиком, чем Папа Римский. Включая в  свой журнал "культурные" материалы российской действительности, Вы  покажете, что не путаете Россию «голубых мундиров» с Россией великой  интеллигенции, путинскую Россию с Россией Андрея Сахарова, Дмитрия  Лихачёва, Сергея Аверинцева... Решать, конечно, Вам, но постарайтесь  прислушаться к моему совету - не прогадаете. Вовсе не обязательно озвучивать  и отстаивать свою позицию "с шашкой наголо". Не спешите включать в свой  «чёрный список» и посылать «чёрные метки» своим авторам, которые в  большинстве своём мыслят не политическими, а художественными,  литературными категориями. Вы элементарно можете выбросить вместе с  помоями и ребёнка. Просто проявите величие духа и широту интересов.  Возможно, мне следовало сказать Вам об это раньше, но я не был вполне уверен,  что Вы меня правильно поймёте.
От редактора – то есть от Михаила Блехмана:
20 лет назад Рональд Рейгн назвал СССР империей зла. Я иду дальше и  считаю современную Россию воплощением зла, абсолютным злом. Но даже в  этой стране абсолютного зла есть люди, которым я симпатизирую и позицию  которых разделяю.
В Ереванском Российско-Армянском Университете (РАУ) состоялась не  совсем обычная презентация. Она была посвящена ноябрьскому номеру  московского журнала «Знамя», также не совсем обычному и, в свою очередь,  посвящённому Армении. 
Для представления специального номера журнала в Ереван приехали  главный редактор «Знамени» Сергей Чупринин и его первый заместитель Наталья  Иванова. К сожалению, по каким-то причинам не смогли приехать в Ереван  заведующая отделом поэзии журнала Ольга Ермолаева и заведующий отделом  критики Карен Степанян.
Мероприятие вела заведующая кафедрой русской и мировой литературы  РАУ Лилит Меликсетян. Считаем нужным заметить, что с ролью ведущего она  справилась отлично. В своём вступительном слове она представила московских  гостей; затем С. Чупринин рассказал о журнале «Знамя» в контексте других  «толстых» московских журналов, затронув как его славное прошлое (журнал  выходит в свет с января 1931 г.), так и настоящее и перспективы на обозримое  будущее. Он выразил уверенность в том, что «армянский» номер «Знамени» со  всей наглядностью покажет имеющее многовековую истории духовное единение  наших народов, а Н. Иванова обстоятельно рассказала о  подготовительных работах  над обсуждаемым «армянским» номером «Знамени», о его концепции,  традиционных рубриках, об авторах и включённых в журнал произведениях . Она, в  частности, отметила: «“Мы постарались дать картину духовной,  интеллектуальной, культурной жизни современной Армении. В данном номере  собраны переводные стихи и проза, произведения армянских литераторов,  пишущих на русском языке, обзоры современной армянской литературы,  материалы о взаимодействии русской и армянской культур и о роли подвижников  с той и другой стороны, рецензии на новые книги современных армянских авторов  и многое другое».
 Затем презентация журнала «лёгким движением руки» перешла в  «круглый стол»: авторам номера и участникам мероприятия было предложено  порассуждать о современном состоянии армянской поэзии, прозы и литературной  критики. Георгий Кубатьян высказал мнение, если литературный процесс в  сегодняшней армянской литературе живёт и здравствует, то этого никак не  скажешь о литературной жизни. Были и другие выступления, главным  составляющим моментом которых было изъявление благодарности редакции  журнала «Знамя» за проявление инициативы и за такой неожиданный и приятный  подарок армянскому читателю, армянской общественности. А общую мажорную  тональность всех без исключения выступлений можно образно выразить  известным песенным рефреном: «Всё хорошо, прекрасная маркиза».
Но так ли всё безоблачно и замечательно на самом деле? Начнём с такой  «мелочи», как организация презентации. «Армянские» номера в московских  «толстых» журналах выходят и посвящённые им презентации с участием  известных русских литераторов – писателей и литературоведов – проводятся не  настолько часто, чтобы проводить их как заурядное, «дежурное» мероприятие. В  РАУ есть несколько конференц-залов, именно в одном из них, по нашему  убеждению, и следовало провести презентацию, причём с обязательным участием  ректора и руководства университета и с привлечением студентов. Вместо этого  участников «круглого стола» завели в небольшой кабинет на третьем этаже, в  котором от силы могло разместиться тридцать-сорок человек. В результате  получилось что-то вроде закрытого заседания масонской ложи. Когда я до начала  презентации поделился своим недоумением с некоторыми её участниками, они  единодушно выразили убеждение, что сегодняшним студентам подобные  мероприятия – «до лампочки и по барабану». Но ведь есть же – пусть не очень  большой процент, но всё же есть – и такие студенты, которые хотели бы принять  участие в презентации, хотя бы ради того, чтобы увидеть московских гостей и  послушать их выступления. Не говорим уже о том, что можно было бы ввести в  «сценарий» презентации небольшие выступления авторов и переводчиков  журнала, дав им возможность прочитать по одному – по два стихотворения или  перевода, и тогда представление о его содержании было бы более наглядным, а  само мероприятие – более интересным и оживлённым. Но это так, к слову.
Теперь поговорим о главном – о ноябрьском номере «Знамени», на  обложке которой значится: «Посвящается Армении». В нём наряду с известными  писателями – поэтами Эдвардом Милитоняном, Аревшатом Авакяном, Грантом  Алексаняном, Эдуардом Аренцем, Артемом Арутюняном, Шантом Мкртчяном,  Анатолием Оганесяном, Генриком Эдояном, Варданом Акопяном, прозаиками  Ваганом Сагателяном, Рубеном Овсепяном, Сусанной Арутюнян – нашли место и  произведения нескольких русскоязычных литераторов  – стихотворные подборки  Анаит Татевосян, Эммы Огольцовой и автора этих строк, прозаические  произведения и эссе Каринэ Арутюновой, Анаит Григорян, Елены Шуваевой- Петросян, Рафаэля Мовсесяна, Нелли Григорян. В разделе «Непрошедшее»  опубликованы статья-исследование Павла Нерлера о путешествии О.  Мандельштама в Армению , статьи Каринэ Саакянц и Елены Мовчан о Левоне  Мкртчяне, статья Альберта Исояна о Гранте Матевосяне и Рубена Лисициана – о  певице Заре Долухановой. В разделе «Моя Армения» представлены статьи Алисы  Ганиевой, Максима Амелина, Ирины Сурат, Александра Архангельского, Юрия  Манна и Аллы Марченко. Наконец, в разделе «Критика» опубликована статья  Аркменика Никогосяна об армянской литературе двух последних десятилетий,  когда Армения стала строить свою государственную независимость. Конечно, при  таком большом количестве, многожанровости и разнохарактерности  предложенных материалов крайне трудно придерживаться стройной концепции и  цельности издаваемого номера журнала, однако очень трудно удержаться, чтобы  не заметить, что картина сегодняшнего состояния армянской литературы во всём  её жанровом многообразии представлена не только неполно (понятно, что ни на  какую, даже относительную полноту представления журнал претендовать не мог),  но и не совсем правильно, с явно смещёнными акцентами . Непременно найдутся  читатели, знающие сегодняшнюю армянскую литературу, которые зададутся  вопросом: почему современный литературный процесс представляют авторы, не  имеющие отношения к этому процессу; и почему не представлена другая, по- настоящему глубокая и содержательная, находящаяся в постоянных исканиях   армянская поэзия, проза, публицистика, литературная критика? Дать на этот  вопрос сколько- нибудь внятный ответ не так уж просто.
Журнал «Знамя» всегда славился исключительно высокой планкой  требовательности к публикуемым материалам. В советские времена, когда у всех  литературных изданий были огромные, миллионные тиражи, попасть на его  страницы было почти невозможно. Одна-единственная публикация в каком-  нибудь московском «толстом» журнале и, в частности, в «Знамени», могла в  одночасье привести к всесоюзной славе. Каждый новый номер журнала ожидался  с большим нетерпением и был нарасхват; журнал передавался из рук в руки, в  читальных залах библиотек он был всегда «на руках». Да, «Знамя» - журнал  славных традиций, и поэтому особенно больно и обидно видеть в нём проходные,  случайные, необязательные публикации, а они, к сожалению, есть, и их не так уж  и мало, в том числе и в рецензируемом «армянском» номере.
Сергей Чупринин в своём выступлении отметил, что редакции  приходилось отталкиваться от тех материалов, которые были в их распоряжении.  Тем самым он как бы взывал к определённой  снисходительности требовательных  и привередливых читателей. И здесь как раз и возникает вопрос: каким образом  попали в редакцию откровенно слабые и беспомощные в художественном  отношении произведения некоторых авторов, которые, заметим, в своё время были  представлены «Литературной Армении» и решительно отклонены редакцией?  Как, каким образом и почему в «Знамени» оказалась откровенно поверхностная,  не говорящая ничего ни уму ни сердцу, не затрагивающая ни одной сколько- нибудь актуально проблемы обзорная статья А. Никогосяна о двадцатилетнем  периоде развития армянской литературы?  
На презентации было отмечено, что рецензируемый номер журнала  готовился в тесном сотрудничестве с руководством Союза писателей Армении и  редакцией «Литературной Армении», за что им выражалась большая  благодарность. Между тем, председатель СП Армении Э. Милитонян и главный  редактор «Литературной Армении» А. Налбандян не могут нести ответственности  за материалы, о которых они не знали, которых они не посылали и не  рекомендовали к публикации.  
Высоко оценивая инициативу и огромный, поистине титанический труд  всей редакции журнала «Знамя» по подготовке и изданию «армянского» номера,  хотелось бы, чтобы это замечательное периодическое издание всегда бережно  хранило свои традиции, публиковало бы на своих страницах только самые  интересные и совершенные в художественном отношении произведения и ни при  каких условиях не занижало своего исключительно требовательного отношения к  публикуемым материалам.
3. Валентин Баюканский Смотрящий Серого Братства
Валентин Баюканский
Смотрящий Серого Братства

Профессор Ежи Краевский заметно нервничал. Еще бы! Сегодня ему, возможно,  предстоит изменить ход человеческой истории! 
- Именно поэтому мне нужно успокоиться: ведь я ученый, а это ко многому  обязывает, - сдерживая волнение, решительно подумал Краевский. 
Он надел наушники, включил песню Ришарда Рынковского «Слишком молодые,  слишком старые» и стал вспоминать, с чего началась эта невероятная история,  которая казалась ему фантасмагорическим сном. 
ххх
…Первая встреча с посланцем Серого Одногранника случилась год назад, когда  Ежи готовил доклад о влиянии музыки на психику человека. Хотя теоретическая  часть научной работы была тщательно сформулирована, тем не менее, Краевский  все-таки решил прослушать еще несколько музыкальных композиций, чтобы  обогатить доклад эмоциональными штрихами. Ежи включил любимую песню  Ришарда Рынковского - и… окружающий мир исчез, словно его и не было. Перед  мысленным взором Краевского появился плотный серый туман, который стал  проникать в сознание профессора. Цвета и звуки исчезли, время остановилось.  Ежи показалось, что он умер - растворился в этой загадочной всепроникающей  серой мгле. 
Вдруг перед Краевским возникла таинственная фигура. Лицо высокого  незнакомца было скрыто маской, которую можно увидеть во время венецианского  карнавала, а тело излучало светло-серый свет.
- Пан профессор, - обратился к Ежи незнакомец. Тембр его голоса, низкий и  бархатный, обладал каким-то гипнотизирующим действием. - Мы избрали вас из  миллионов землян и предлагаем стать двенадцатым рефери. Вы можете изменить  ход истории и помочь человечеству. Не упускайте такой шанс, ведь вы настоящий  ученый.
Краевский почему-то кивнул в знак согласия головой, хотя и не понял, в чем  заключается его миссия.
- Мы знали, что вы согласитесь, - бесстрастно подтвердил незнакомец. - Теперь  можно открыть тайну, которую на Земле знают немногие. - Незнакомец говорил  спокойным голосом, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном. -  Возьмите, - он протянул Краевскому прозрачный кристалл. - Профессор, здесь все,  что вам необходимо знать. Поднесите ладонь к устройству, и оно заработает.  После демонстрации голографического фильма содержащего секретную  информацию, кристалл исчезнет, но мы оставим вам на память особый знак.  Ровно через год мы вас навестим, и вы озвучите свое решение. Кроме вас уже есть  одиннадцать рефери-наблюдателей, которые живут в разных странах. В  назначенное время все вы вынесете свой вердикт. 
Незнакомец расправил руки, словно хотел взлететь, и тут же исчез. 
Краевский очнулся. В наушниках продолжала звучать знакомая мелодия. Все  было, как и прежде. Он находился в своей варшавской квартире. Ежи показалось,  что он просто задремал, и все это ему привиделось. 
- Кажется, перетрудился, нужно сходить в парк, подышать свежим воздухом, -  подумал Краевский. Он уже хотел встать, как вдруг ощутил в руке холод  кристалла, переданного ему незнакомцем. Краевскому стало не по себе и он  отбросил кристалл в сторону.
- Матка Боска! - удивленно воскликну профессор. - Неужели все так серьезно?!
Краевский несколько минут смотрел на странный кристалл. - Что там говорил  загадочный незнакомец про настоящего ученого, который должен спасти  человечество? 
Ежи протянул ладонь к кристаллу и тут же отдернул ее, почувствовав сильное  жжение. Взглянув на руку, он увидел небольшое красное пятно от ожога.
Послышалось какое-то странное пощелкивание. И из кристалла возник матовый  луч, и в комнате появилось объемное изображение звездного неба. Рядом появился  все тот же незнакомец в маске.
- В одной из дальних галактик на крохотной планете Цветной Многогранник, -  начал свой рассказ незнакомец, - существовала цивилизация бесполых существ -  лучезаров, излучающих яркое многоцветие. Те, у кого был технический склад ума,  имели красное свечение, те, кого вы называете лириками, - голубое. Были и такие,  кто излучал желтый свет, а кто-то одновременно белый и фиолетовый. Жители  нашей планеты достигли высокого технического уровня, но так и не смогли  усовершенствоваться духовно. Многоцветие лучезаров приводило к большим  неприятностям. Оно разделяло наше общество, порождало губительную  конкуренцию. Голубые противостояли красным, коричневые унижали желтых, и  все вместе они смеялись над бело-фиолетовыми. Возникала неприязнь,  приводящая к раздорам, смутам и войнам. Такой беспорядок лучезары  оправдывали индивидуальностями, якобы присущими им с самого рождения.  Хорошо, что в нашем обществе жили еще и лучезары-сероверы. Их серое свечение  не провоцировало оппонентов, всегда было ровным. Вера сероверов заключалось в  том, что всякая индивидуальность вредит общему делу. Такой индивидуум  противопоставляет себя другим жителям планеты. Многоцветные лучезары не  очень любили сероверов, потому что те были слишком рассудительны. Прежде  чем что-то сделать, они многократно все взвешивали и рассчитывали, боясь  допустить хоть малейшую ошибку. Они всегда и во всем старались поддерживать  нейтралитет и проводили политику равноправия. За это их назначали на  должность судей и правителей. В конце концов учение сероверов о Сером  Братстве на Цветном Многограннике восторжествовало, стало главным и  основополагающем. Сероверы доказали, что эмоции и чувства являются  пережитком прошлого, тормозившим прогресс и всестороннее развитие личности.  Сероверы спрогнозировали будущее и провозгласили лозунг: «Главная цель  Серого Братства - построение Великого Серого Будущего!» Чтобы воплотить это в  жизнь, жителями Цветного Многогранника было решено усовершенствовать расу  лучезаров, используя научные- технические достижения. Прошло несколько  тысячелетий - и сероверы преобразили нашу планету, приведя все к единому  знаменателю. В соответствии с законом единообразия все лучезары стали  равносерами. Они были одного роста, веса и телосложения, обладали одним «ай  кью», все делали сообща, ощущая необыкновенное единство, и самое главное, по  мере дальнейшего усовершенствования и развития цивилизации все цвета планете  стали блекнуть, пока не приобрели серую гамму. Мы добились идеального  порядка, гармонии и равенства. На Многограннике наступила эра всеобщего  благоденствия: не было войн, убийств и раздоров, потому что исчезли причины  для зависти и ненависти. У нас не стало ни первых, ни последних, поэтому мы  отказались от собственных имен. Каждый из нас равносер, и этим все сказано.  Недаром Серое Братство постановило: управлять нами будет главный  суперкомпьютер. Его решения окончательны и обязательны для исполнения.
По мере того как незнакомец рассказывал профессору об эволюции жителей  Цветного Многогранника, луч из кристалла создавал все новые изображения.  Краевский увидел, как выглядела планета несколько тысяч лет назад. На ней  имелись невысокие горы, долины были покрыты разнообразной растительностью.  В отличие от суши, моря, реки и озера планеты переливались всевозможными  цветами. Лучезары имели высокий рост и были похожи на людей. Их  полупрозрачные тела, словно бенгальские огни, время от времени ярко искрились.  Потом, по мере проводимого сероверами всемерного научно-технического  усовершенствования, окраску поменяли не только разноцветные лучезары, но и  все водные пространства. Изменился даже облик планеты. Она стала светиться  ровным матовым свечением, и ее теперь по праву стали называть Серым  Одногранником.
Заметив удивленное выражение лица Краевского, незнакомец, монотонно  прокомментировал происходящее: 
- Все правильно, все приобрело ровный цвет, стало спокойным и предсказуемым.  Вы же знаете, что вода имеет свойство реагировать на поведение живых существ.  Тем более что мы, высшие сущности, должны были подчинить природу, стать ее  властителями. 
- А как вы размножаетесь, поддерживаете численность своей популяции? -  поинтересовался Ежи.
- О, здесь нет ничего особенного. Вы наверняка знакомы с понятием гомеостаза  популяции. По отношению к любой природной системе (популяция, биоценоз,  экосистема) гомеостаз определяется как состояние ее внутреннего  функционального равновесия, поддерживаемое постоянным саморегулированием  компонентов. У нас есть эффективный способ саморегуляции. Численность  жителей регулирует центральный суперкомпьютер. Если, например, на Сером  Однограннике наступает продолжительная засуха или планету накрывают  гигантские смерчи и ураганы, компьютер - наше Всевидящее Око, - выдает  обязательные для исполнения рекомендации, какое оптимальное количество  особей должно находиться на планете во время подобных неблагоприятных  условий. Равносеры, получившие указание, приходят в специальные пункты  временного содержания. Там им проводят особую вакцинацию, в результате  которой они впадают в состояние анабиоза. Когда же климат на планете  восстанавливается, равносерам вводят ускоритель жизненного процесса, и  «отдохнувшие» особи возвращаются к привычной жизни. Все хорошо, за  исключением одного: мы стремительно стареем и виной тому постоянная  селекция. Наш организм активно функционирует лишь до определенного срока.  Потом наступает резкое угасание всех жизненно важных функций. Тогда мы идем  в пункты самоликвидации и делаем специальные инъекции - это что-то наподобие  вашей эвтаназии. По этому поводу никто из жителей Серого Одногранника не  переживает. Равносеры знают, что их через определенное время клонируют - и  они вновь оживут. Такая система позволяет эффективно сохранять нужную  численность населения. Но все это пан профессор, несущественно. 
- А что же может быть более главное? - Удивился Ежи?
- Главное - что цивилизация равносеров сделала то, чего не могли достичь другие  жители Вселенной. То, что вы земляне называете любовью, жертвенностью и  состраданием, приводит к нарушению всеобщего порядка. Эти аномалии нам не  нужны. Равносеры стали не только творцами своей судьбы, но и творцами  природы. Все вокруг непрерывно улучшалось, казалось, еще немного - и наступит  Великое Серое Будущее, о котором наши жители давно мечтали, но… Свершилось  страшное: Суперкомпьютер - Всевидящее Око сообщил, что на нашей планете  появилась необычная галактическая инфекция - разумные вирусы, природа  которых неизвестна. Они для нас смертельны и если мы не найдем противоядия,  то жители планеты погибнут. Компьютер приказал создать несколько отрядов  равносеров, которые должны будут найти во Вселенной пригодные для нашего  существования планеты и заселить их. Оставшиеся жители планеты должны  перейти в специальные убежища и массово ввести себя в состояние длительного  анабиоза.
- Могу предположить, что для решения ваших задач наша Земля вам очень  приглянулась, - напомнил о себе Краевский.
- С этим можно согласиться, но лишь с одной существенной оговоркой. Мы можем  заселить Землю, но для этого необходимо будет кардинально исправить ваших  жителей. Вы, земляне, - дремучие дикари, находящиеся на ранней стадии  развития. 
- Позвольте с вами не согласиться! - искренне возмутился Краевский.
Незнакомец словно ожидал подобной реакции. 
- Пан профессор, судите сами. Вас окружают сотни тысяч животных, птиц, рыб и  насекомых. Вы любуетесь изумительными закатами и восходами, гуляете по  зеленым лужайкам, усыпанными цветами, а потом… Потом упорно создаете  страшное вооружение, под силу которому уничтожить все живое, строите вредные  производства, отравляющие воздух и воду, убиваете себе подобных. Ваши  политические партии непрестанно борются друг с другом. Богатые презирают  бедных, а те готовы воспользоваться удобным случаем и компенсировать свою  тяжелую жизнь и унижения кровавым беспощадным бунтом. Многие дети не  ценят своих родителей, большинство супругов живут не по любви, паства не верит  своим пастырям, народ - руководителям. Войны, моры, нищета, насилие, пьянство,  ложь, зависть, страх - непременные спутники существования человека. 
- Но если мы такие плохие, зачем же вы к нам пришли? -  Жестко отреагировал  Краевский.
- Мы высшие сущности - равносеры, пришли к вам в святящихся  тонкоматериальных телах, чтобы создать новых существ-землян, которые могли  бы являться носителями истинного, космического разума. Ведь ваша чувственная,  эмоциональная сторона явно преобладает над разумом, поэтому человеческое  сообщество идет по отрицательному вектору развития. В результате вас ожидает  катастрофа: вы погибните или от ядерного оружия, или от смертоносных  болезней, которые сами же и создаете в своих научных лабораториях.
- И что равносеры намерены делать? - спросил Краевский.
- К сожалению, здесь, на Земле наше существование длится еще меньше, чем на  Сером Однограннике. Большую часть времени мы проводим в состоянии анабиоза.  Раз в 1460 лет мы активизируемся и смотрим, на каком этапе духовного развития  находится человечество. Если мы увидим, что вы меняетесь в лучшую сторону и  стремитесь стать подобными нам, равносерам, мы окажем активную поддержку.  Если же вы не меняетесь, упорствуете в своем невежестве, то мы опять  самоустраняемся и ждем. 
- А какова моя роль во всей этой истории? - поинтересовался Ежи.
- В течение года вы должны будете собрать объективную информацию о  положении дел на планете. Как ученый-психолог, вы должны понимать психику  сограждан лучше других. 
- Если большинство из двенадцати рефери, которых мы избрали, выскажутся за  наше окончательное пробуждение, оно состоится. - Незнакомец поднял левую  руку вверх. - Если нет, то мы встретимся с вашими потомками уже через 1460 лет.  Однако учтите: следующее пробуждение будет последним. Если вы так и не  поймете предлагаемого вам преимущества, придется всех землян уничтожить. С  этими словами незнакомец и кристалл исчезли.
ххх
После встречи с пришельцем прошел год. Ежи Краевский внимательно  отслеживал происходящие на Земле события. Все было как и прежде: войны,  экономические кризисы, ухудшение экологии, землетрясения, ураганы, смерчи.  Казалось, нет такой силы, которая может все это изменить.  
Вдруг профессор почувствовал сильное жжение в руке. Пятно, появившееся год  назад на его ладони, начало светиться, и тотчас перед Краевским возникла  знакомая фигура равносера. 
- Итак, профессор, каков ваш вердикт? - спросил пришелец. 
Ежи Краевский понял: наступил его звездный час! 
- Хочу отдать должное вашей цивилизации, Вы добились невероятного единства, -  торжественно с расстановкой произнес Ежи. - Что же касается землян, то у нас  есть такое выражение: «Лучше один раз напиться свежей крови, чем всю жизнь  питаться падалью». Может, мы в ваших глазах и дикари, но для большинства  нормальных людей, особенно творческих, быть серостью - значит себя не уважать.  Поэтому я против вашего вмешательства в нашу жизнь! - закончил свою речь Ежи.
- Если ваше решение окончательное, то оно учтено, - вдруг неприятным  механическим голосом отчеканил пришелец. - Значит, мы не ошиблись: вы -  неисправимые дикари. Десять из двенадцати рефери подтвердили вашу точку  зрения. Надеюсь, следующие поколения землян окажутся умнее.     
 
4. Юлія Баткіліна
Юлія Баткіліна
Могли б розпочати з кави чи з того, що кави зроду не пив.
Могли б розпочати з нічної траси, цигарки чи гіркоти.
Та - попіл Клааса,  
попіл Клааса
в
 серці його остиг,
він - мертва пустеля, він - дощ кислотний, покинутий дім сліпий.
Виходячи вчасно в похмурий ранок, ховає в кишеню ключ.
Несе у кейсі підгнилу грушу і йогурт, і книгу скарг
на світ із «мушу»,
з розбитих мушель.
Єдиний безцінний скарб -
 
то попіл Клааса, холодний попіл, ні голоду, ні «люблю».
Ти міг би сказати: ці дні порожні - його особистий гріх,
але уяви, що не все ти знаєш, лише припусти на мить,
що попіл Клааса,
холодний попіл
у груди його гримить.
Забуте ймення, чуже похмілля, епохи з подертих книг.
І він іде, не чекає щастя, шукає найменший сенс,
чому гризуть його сни прадавні в світах цифрових мереж,
а що Клааса нема насправді - це він розуміє теж.
І що були там чума, холера, і голод, і мор - і все.
Та щось лишилось таке прозоре, що є і не має меж.
***
Хоч земля ще темна, та не пласка, і кити під нею світи не снять. Ось маленька  Еллі, тонка, прудка, золотиста й капосна, як щеня. Всі розмови тут - подорожчав  гас.. Гіркуватий дим, шкіряний кісет. Не дрімай-но, зернятко, це Канзас. Тут  завжди сміливець бере усе.  
Не дрімай же, бусинко, не дрімай.
Всі дива на світі лови сама.
Будь у тата сонечком з-поза хмар,
бо тепла катма.
Ось маленька Еллі іде в житах, а жита заввишки як старший брат. Ще ніякий вітер  не прилітав, не було іще ні доріг, ні втрат. Тільки гроші в них не ростуть в полях,  тільки важко їм дістається дім. І повільно їх оберта земля, розганяючи колами по  воді.
Я поїду, мабуть, в Майамі-біч,
ти, сестричко, скучила вже, мей бі.
Сто доріг на світі, на світі ніч,
я пишу тобі.
Від усіх торнадо, усіх гінгем, від усіх нечуваних покарань захищає та, що біжить  ген-ген і кричить: “Ура!”. Та, що нас чекала з Майамі-біч, із усіх нью- йорків та  кордільєр. Навіть посміхається не тобі - таж на світі є!
По полях посохне хрумка трава.
Відкривай цю книгу - не відкривай...
та і ти собі полетиш - стривай! -
ти ж жива, жива...
Повертайся, Еллі, з усіх доріг,
 
повертайся, Еллі, холоне чай.
 
Урагани чубляться нагорі,
 
літаки гарчать.
 
Припадає порохом цей Канзас.
 
Повертайся, Еллі, до нас, назад.
А тепло обіймів, шалений сміх -
то самі, самі..
***
Ніхто не віщує майбутнього - що буде з ними?
Що буде зі мною, якщо задрімаю - невже я помру?
А дощик паде, на усі ці Парижі та Єрусаліми,
на кожну у світі Варшаву або Анкару.
Знамена - перуть.
І тест - якщо стати знаменами, стати чиїми?
Якщо ж ми підемо людьми, то залишаться рими.
Це теж буде true.
По вулицях темних стікає пітьма і тривога,
вони тарабанять в шибки і співають у пустці дахів.
Та дощик паде і піде, і до чорта і бога,
до неба пісень і бездомних птахів.
Знамена - сухі,
це тільки земля під ногами липка і волога.
Це справжнє, як осінь, як дощ, як Америка, йога,
саванни і хащі, планета, прекрасна і вбога.
Хрестовий похід.
Підніметься місяць, калюжі освітить іскристо.
Ти сам собі прапор на вулицях темного міста.
Неси ж себе сам.
А всесвіт пливе і нанизує миті в намисто.
Печалі усі він тобі посилає навмисно -
і всі чудеса.
***
Чоловічий портрет і тихий блюз за кадром.
Він живе собі як усі, тривожиться не про те.
А потім стається війна, кордон, Іловайський котел,
А потім час кінчається - хвилини спливуть до дна.
І він з цим живе, хоч це не його вина.
І він з цим живе - із лісом холодних стел.
Ні, спогади з часом бліднуть, адреси і голоси.
У нього є що любити, у нього, наприклад, син,
І хтось не заходить більше, і хтось не пише листів,
Та він не лишиться насправді на самоті.
Є в людини справи і люди, і більшого не проси.
Тільки, як би воно і де б воно не було,
В нього є для мовчання в році ОТЕ число.
Не треба його жаліти.
Не треба чіпати рук.
У нього є все потрібне - у нього, наприклад, друг,
Він, може, собі малює, а може - любить кіно,
Може, завів собаку, може, чудних птахів,
Може, любить світанок над морем міських дахів.
Залиш йому ТЕ число, він повернеться знов.
***
Що не рік - то невдалий, а що не доба - лиха.
В понеділок дощі повертаються в місто Ха,
З понеділка проїзд дорожчає і проліт…
Ти не думай, що це печаль - це така пиха,
Що життя не прожив, а пробився і проштовхав,
Вторгував за лід,
За сушений глід,
У небес, землі,
У тіней, і примар, і у духів сусідніх хат.
Торгував, воював і не байдикував ні дня.
У полях за рікою орду сам-один спиняв.
Бо не вміє ніхто як слід зупинить орди.
Сам собі порятунок, ворог і світлий князь.
В капшуці на руці монети тобі дзвенять.
І чекай біди,
Бо завжди один,
А всі інші - дим,
А можливо і дим - легенда та маячня.
І з тобою в диму і мареві так ідуть
Ті, хто теж за рікою один зупиняв орду.
Ти їх, кожного, як у дзеркалі, впізнаєш.
Хоч отой худорлявий красень, а цей - гладун,
А отой - висихає майже від снів і дум,
Чи малює треш,
Чи рахує кеш,
Та самотній - теж.
Тільки правда, і все, і ніякого закиду.

І куди б ти собі не біг, і куди б не йшов,
Ти завжди назавжди повертаєшся в місто Шо.
Бо на сердці вина, і сум, і рівненький шов.
І нема для них ради в жодному із світів.
Ти не думай, що це пиха - це така печаль.
Бо загиблі приходять, дивляться, і мовчать,
Сподіватись не звикли, вірити - поготів.
***
Я не буду брехати. Не знаю, чи нас омине,
чи здола, мов заслаблих лелек, на шляху до покою.
Онде смерть у затоці полоще лахміття лляне.
Я уже не боюсь, а тому і біди не накою.
Я колись віднайду свою душу, як камінь, пласкою:
обтікаючи, смерть, як ріка, шліфувала мене.
Та хоча і не страшно уже, не дивись на прання.
Хто там знає, яке надвечір'я тебе здоганя.  
***
Був простий, як старе кресало, як та зима,
як оцей кашкет.
Він казав, хто не йде на ризик - живе дарма,
а на світі багато прекрасного вже нема,
і що є - гірке.
О я був захоплений, я його поважав,
я світився ним.
Він шикарно лаявся, мав при собі ножа,
майже кожного разу чимось мене вражав,
аж допоки зник.
Я не знаю, чи захід сонця тоді кровив,
та була війна.
Він стріляв, закривав собою, копав рови.
Він загинув і став - статистика для новин,
що летить у нас.
Проклятущі мережі доносять у літній день
новину, де його нема, із його “ніде”.
І дивлюсь я, не дуже притомний, у кпк
І краса гірка.
 
***
І ніби в світу більш нема половин.
Усе розколото вщент.
Я прокидаюсь і шукаю новин,
не попадаю в планшет.
І ще удосвіта шукаю новин,
і ще шукаю, і ще.

І кожна ніч, немов десяток ночей,
і кожен день, як та вуглинка, пече.
І потім ти уже не дуже і ти.
І блок-пости, блок-пости...
 
***
Я тобі журавлика надішлю,
Щоб ти знав, мій друже, що я жива.
Наше небо, брате, із кришталю,
І коли розіб'ється - заспіва.
Звідусіль вітри понесуть полин,
Що до цього жевріло - палахне,
І чого для певності не стели -
Все крихке, химерне та наносне.
Під крилом за обрій - горить трава,
І ніяких схованок не бува.
 
***
Зриваєшся з холодної постелі,
Бо вже тобі нерадісно пора,
І біле сонце білої пустелі
В
 міста твої розкосо зазира.

Твоє життя - воно така тварюка,
Печаль твоя - не чарка, а цебро...
Та янгол твій рудий у двері грюка -
І ти йому такий: “Спакуха, бро!”  
Колискова собі

Ріка
 у зап”ястку затемна сповільнює хід.
Ріка попід серцем зітхає - і місяць пірна.
Я сплю, уповільнюю час. Я непізнаний світ,
І первісно тихо співає моя глибина.
Зміїні сузір”я розмінюють шкіри на тлін,
А ніч нескінченна, і ріки плюскочуть в мені.
Я сонне коріння розлоге в теплі, у землі,
Я стулена мушля, я світ на холодному дні.
Безпека солона і ніжна, м"яка, мов трава,
І майже нечутно всередині море співа.
 
5. Сергій ДЗЮБА Як я побував у Грузії
Сергій ДЗЮБА
Як я побував у Грузії
Загальновідомо, що посольство тієї чи іншої держави - це її територія.  Тобто Посольство Грузії в Україні - це територія Грузії. Нещодавно мені  пощастило побувати у грузинському Посольстві, в Києві, - на чудовому святі з  нагоди ювілею класика грузинської літератури Акакія Церетелі. Видатного  письменника грузини поважають так, як ми, українці, Тараса Шевченка. Власне,  свого часу Акакій познайомився з Тарасом, і ця незабутня зустріч справила на  нього надзвичайне враження. Все життя Акакій Церетелі з великим пієтетом  відгукувався про творчість нашого Кобзаря, щиро шанував і цінував його, взагалі дуже любив Україну
До Посольства я завітав на запрошення Надзвичайного і Повноважного  Посла Грузії в Україні Міхеїла Уклеби. Справа в тому, що лауреатом нашої  міжнародної Літературно-мистецької премії імені Пантелеймона Куліша став  видатний грузинський та український письменник Рауль Чілачава (його  відзначено за двотомник прекрасних віршів і перекладів українською мовою  «Світло самотньої зірки»). Тож пан Посол і запропонував нагородити Рауля  Шалвовича урочисто - на грузинському святі. Тим більше, що презентували в  Посольстві нещодавно видану книжку вибраної прози Акакія Церетелі, яку  майстерно переклав українською Рауль Чілачава.
Посольство знаходиться неподалік від метро «Університет», в самому  центрі Києва, на бульварі Тараса Шевченка, 25. Будинок дуже ошатний, та й зала,  де відбувалася імпреза, вразила своєю вишуканістю і красою. 
Вів свято особисто Посол Міхеїл Уклеба - розумний, доброзичливий,  інтелігентний добродій, безперечно, щирий друг України. Демонструвалися й  унікальні кадри з кінострічки про мандрівку Акакія Церетелі - фільм знято в 1912  році!
Проникливо виступали Рауль Чілачава (я вручив йому нагороду від  Міжнародної літературно- мистецької Академії України), видавець цієї книги  Анетта Антоненко та редактор ювілейної збірки прозових творів Акакія - відомий  письменник, перекладач і дипломат Сергій Борщевський. Участь у святі взяли  головний редактор газети «Літературна Україна», поет Станіслав Бондаренко,  знані перекладачі й дипломати Всеволод Ткаченко та Олександр Божко, професор  Михайло Наєнко, інші відомі й шановані люди.
Один із чільних творців грузинської культури та нації Акакій Церетелі (у  Грузії його зазвичай називають просто - Акакієм, і всі розуміють, про кого  йдеться) народився в 1840 році, а відійшов у вічність  в 1915-му. Він - із  князівського роду, однак, за давньою традицією, до шести років мешкав у  селянській родині, яку потім із вдячністю згадував усе своє життя. Дружив із  Іллею Чавчавадзе - також великим поетом і подвижником.  
У своїй багатогранній творчості Акакій Церетелі поєднував неповторну  метафоричність із народним світосприйняттям. Він став дуже популярним у  народі ще за життя. Геніальний письменник жив скромно, не мав якихось великих  статків, все життя багато працював. Дуже високий, під два метри. Черевики - 47-  го розміру. В останні роки життя класик важко хворів (розбив параліч), однак  мужньо тримався. Зі своєю біблейською бородою виглядав, мов живий бог. 
Помер у тому ж будинку, в тому ж ліжку, в якому й народився. Просто  неймовірний випадок! Раніше письменник просив не нести на його похороні  багато вінків. Тому був лише один вінок із красномовним написом: «Акакію -  Грузія». Похований у пантеоні видатних діячів Грузії, де вшановано і його друга -  Іллю Чавчавадзе. На могилі класика - єдиний напис: «Акакій». 
Дуже вразили і виступи дітей, котрі зворушливо, зі  щирою любов'ю читали  на цьому святі в Посольстві вірші Акакія Церетелі грузинською та українською  мовами. Прозвучала і знаменита пісня «Суліко», написана на вірші Поета , -  її  також проникливо проспівали діти..
Думаю, якби Акакій знав, що його так вшановуватимуть через 175 років із  дня народження в незалежних державах - Грузії та Україні, був би по-  справжньому щасливим.
6. Марія Гончаренко Вірші від імені Захара про нього самого і не тільки
Марія Гончаренко
Вірші від імені Захара про нього самого і не тільки
***
Виникла в мене проблема одна ,
з ім'ям моїм плутанина сама  -
завжди моя добра бабуся
називає мене Захаруся ,
та часто мій  cтрогий дідусь
гукає мене Вередусь .
Тато серьйозний дуже
і до мене звертається Друже .
Мама ж кличе мене як малятка
Мавпенятко моє, Захарятко .
І наразі я не можу сказати
як мене справді звати .
Вирішив так - літери знаю ,
ім'я своє сам прочитаю.
***
Вмілі-вмілі мої ручки ,
ось зостались в милі пучки  -
щойно прав оце сорочку ,
бо вдягав її на квочку ,
щоб не втратила тепла ,
швидше ціпок привела ..
Коли ж воду їй приніс ,
вона дзьобнула мій ніс.
То сиджу тепер я тихо ,
щоб не звали мене Лихом ,
а  бабуся не страждала ,
грізно пальцем не хитала
і мені так не казала:
“Лихо, лишенько моє!
Де ти взялось отаке?”
Де я взявся - сам не знаю .
Правда, дещо пам'ятаю  -
як мене вдягали ,
в небо підкидали ,
думали я пташеня ,
укладали до гнізда,
яке люлькою називали,
і гойдали мене, гойдали...
Як у ту я люльку вліз ?  
Дід ховає в неї ніс .
Як же міг я там лежати,
а бабуся колихати,
коли свою люльку дід
у руках трима весь вік ?
Ця загадка не проста,
старші й ті не знають,
що малий я - то дарма,
скоро розгадаю.   
***
Не злякає мене Тиша ,
ця велика сіра Миша ,
що в кімнаті десь сидить
і тихенько бубонить ...
Ще й годинник на стіні
додає своє   “так -  ні”,
мов лякає у пітьмі.
Я подумав у хатині ,
в потаємній комірчині
мишенята в своїй школі ,
кожний у сіренькій льолі,
вчаться поки люди сплять, 
а тому і шурхотять,
портфеликами торохтять…
А може то тато не спить,
сів читать чи писаать
свої   чудернацькі книжки?..
Ось почули?- Знову мишки
сторінками шурхотять,
чи то зубки стукотять?..
Мої мама й тато сплять ,
я не буду їх гукать ,
а мишки ще пошурхотять
і підуть тихенько спать .
Тсссссс...  
***
Коли уночі із моєї кімнати
почуєте тихе ричання ,
прошу, не лякайтесь і не ховайтесь  -
то я починаю навчання .
Нишком, бо сплять мої мама і тато,
я вчуся літеру “Р” вимовляти .
Навчитися мушу обов'язково, 
бо дав собі слово, Захарове слово, 
навчитися гарно слова вимовляти, 
щоб у халепу  не потрапляти.
Ось, наприклад, такої мені було -
раптом усе навкруги загуло,
вітер здійнявся , хмари стадами
заворушилися низько над нами
і на землю посипався   град .
Біжу і зраділо кричу: - Випав ГрАД !
Всі розсміялися  і здивувалися  -
кажеш, з неба -колиски
посипались ГАДИ наче із миски .
А то на городі
кріт землю скопав .
Бабуся ж того не знає, бо
мене, малого, питає:-
Це ти, може, вранці скопав переліг? -
Ні, бабусю, кажу, це КрІТ .
Сміється бабуся  - 
хіба КОТИ риють  під землею ходи?
Зарядку роблю і бабусі кажу -
Виросту й буду міцний як криця!
А вона здивувалася: - Що? Як киця?
А я вперто твержу - як КрИЦЯ, як КрИЦЯ, 
але сам вже почув, що виходить  - “як КИЦЯ”.
Отакої мені буває,
бо літеру “Р” не вимовляю.
Щоби й вам подібних халеп не мати
треба самім собі ради дати
і, може, тихо як я, ніч у ніч 
РРРРРРРРРичати...
***
Тато сказав: 
Настає весна.  Скоро сніги зійдуть .
Мама сказала:
Так, котики вже цвітуть .
Я подививсь на свого Тимоша  -
шерстка у нього така ж як була ,
жодної квіточки, бруньки нема. 
Що це дорослі говорять? Дива...
Коли ж я надворі гуляв, 
крадькома  
усіх котів обдивився -
дарма,
навіть бруньок  на них ще нема.
Мабудь, до нас забарилась весна ...
Ох, та коли вже вона прийде
і я побачу як Тиміш розцвіте !
7. Владимир Казарин Радости и печали
           Владимир Казарин
           Радости и печали
                    
«Пушкинской энциклопедии » Пушкинского Дома (Крымский взгляд )
В рамках проекта «Пушкинской энциклопедии», практически  осуществляемого Пушкинским Домом с 2003 года [см. 1],   вышли в свет новых два  тома [см. 2 и 3 ], подготовленных, как пишут редакторы , в третьей серии   задуманных ими книг.  Эта третья серия состоит из комментариев  к  произведениям поэта.  Знакомство со всеми тремя сериями издаваемых  Пушкинским Домом книг позволяет начать разговор о  «Пушкинской  энциклопедии» как о системе. 
Существуют разные способы измерять и осмыслять «бег времени» (А.  Ахматова). Есть календари, хронологические таблицы, летописи, дневники,  мемуары. Один из самых изысканно- академических и объективно- документальных способов подобного осмысления времени  -  энциклопедии.  Каждая в своей области, они фиксируют самые важные приметы достижений и  пока еще не решенных задач настоящего. А тем самым они неизбежно  сопоставляют его с прошлым  - и одновременно дают ориентиры для «настающего  настоящего» (Л. Мартынов), то есть будущего.
Если А. С. Пушкин  -  ключевая, сердцевинная фигура нашей культуры (и  более того, говоря словами самого поэта, нашего «самостоянья»), то с  неизбежностью «Пушкинская энциклопедия» будет таким же важнейшим  мерилом состояния нашей науки в целом (а не только «специального»  пушкиноведения). Дерзнем сказать, подобный труд измеряет всё наше социо- культурное сознание: его свет и тени, степень его профессиональной зрелости и  духовной готовности к тому самому «настающему настоящему».
Время рассудит, - гласит популярная формула. Энциклопедии (а  «Пушкинская энциклопедия» в особенности)  один из наиболее объективных  судов, каким наша национальная история судит нас, современных, и определяет  степень нашей состоятельности .
Первый шаг в разработке всякого фундаментального проекта  -  формирование стратегии. Она обыкновенно включает: 1) круг авторов; 2) круг  объектов, подлежащих анализу (в данном случае, пушкинских текстов); 3) их  типологию (хотя бы наиболее общую: род - вид - жанры); 4) сочетание  теоретического и исторического аспектов в самих энциклопедических статьях  (первый аспект статичен, зато является структурообразующим; второй динамичен,  отвечает за эволюционный ряд и конкретику наблюдений, однако он более  «текуч», оценочен, а потому и неизбежно более субъективен); 5) заботу о  прагматичном удобстве пользования изданием - следовательно, о широте его  потенциальной аудитории.
Естественно, все названные (и другие, не названные нами) аспекты для  такого издательского жанра, как энциклопедия, отражают еще и трудно  досягаемое, но необходимейшее единство итоговости, фундаментальности, охвата  всех крупнейших (особенно методологических, но и фактологических)  достижений в данной области  -  и поисковости, новизны, «двигающей»  исследовательские итоги вперед, превращающей всякие результаты в задачи  завтрашнего дня.
Разговор об издаваемой сегодня «Пушкинской энциклопедии » неизбежно  будет побуждать к сравнению с ее пушдомовскими предшественницами. Итоги  этого сравнения могут быть отчасти самоуспокоительными. Объяснимся.  Энциклопедии  - издания нечастые. Дистанция между их выпусками, как правило,  достаточно велика для того, чтобы каждое новое издание могло польстить нашему  научному самолюбию. Предыдущая писательская энциклопедия заведомо не  имела подобной информативной базы: ни стольких электронных данных, ни  такого количества исследовательских центров (как в самой России, так и за  рубежом), ни такого распространения новейших поисковых технологий. Но дело в  том, что все эти достижения технического прогресса не могут отменить главного  фактора, обеспечивающего успех задуманного дела,  -  труда и таланта самого  исследователя .
Системный формат издаваемой «Пушкинской энциклопедии», к  сожалению, вызывает целый ряд вопросов.
Начнем с простого. Оба вышедших в серии «Произведения» тома  «Пушкинской энциклопедии» лишены очень важного элемента для каждого  справочного издания  -  в них нет «Содержания». В результате, полагаю,  владельцы книг  вынуждены  от руки, как и я, вписывать на свободных листах, на  каких страницах в этих изданиях искать «Условные сокращения», «Указатель  имен» и «Список иллюстраций». Тем самым мы заодно выясняем, что в двух  томах энциклопедии имеются только эти три указателя. Также мы с удивлением  узнаём, что в этих томах нет  «Указателя произведений Пушкина », которые  комментируются в каждом из них (особенно это важно в тех случаях, когда одна  буква попадает в два тома), а также  «Указателя имен  комментаторов» с перечнем  написанных ими статей И то, и другое также надо искать вручную, перелистывая  книги страница за страницей. На наш взгляд, это серьезно нарушает требования,  которым должно отвечать любое энциклопедическое издание. В качестве  образцового исполнения такой работы отсылаем желающих к «Лермонтовской  энциклопедии», три с половиной десятилетия назад подготовленной   под  редакцией В. А. Мануйлова  [4]. В этом издании помимо «Летописи жизни и  творчества М. Ю. Лермонтова», двух словарей языка поэта (рифм и частотный) и  трех списков принятых сокращений есть также «Указатель статей Лермонтовской  энциклопедии», список авторов статей (270 исследователей из многих регионов  Российской Федерации, а также Азербайджана, Болгарии, Венгрии, ГДР, Грузии,  Казахстана, Киргизии, Латвии, Литвы, Молдавии, Польши, Румынии, США,  Туркмении, Узбекистана, Украины, Чехословакии, Эстонии и Югославии) и   состав редакторов всех разделов справочного пособия (16 имен)
Нам могут возразить, что отсутствующие указатели будут помещены в  последнем томе издания. Боюсь, что при нынешних темпах выхода в свет  «Пушкинской энциклопедии» очень многим ее читателям не суждено будет  воспользоваться последним справочным томом. Кстати, уже упоминавшиеся  современные электронные средства обработки текстов делают подготовку  соответствующих указателей для каждого тома в отдельности не очень  обременительной.
Перейдем теперь к конкретным замечаниям, начав разговор с личного  примера.  
1. Получив несколько лет назад первый том «Пушкинской энциклопедии» и  открыв "Указатель имен", я нашел свою фамилию и увидел ссылки на мои работы  в комментариях к стихотворению «Буря»: страницы 193 и 194. Однако, ни на той,  ни на другой странице моих статей не было На самом деле они фигурируют в  энциклопедии на страницах 195 и 196. 
К сожалению, проблемы «Указателя имен» продолжились и во втором томе  энциклопедии. Мало того, что целый ряд статей здесь вообще почему-то не  подписаны авторами (см. с. 95, 113, 118, 185 и другие), но даже подписанные  статьи (например, В. Д. Рака на с. 92) не получают отражения в указателе (см. с.  591).
     2.  В статье Е. В. Кардаш «Буря» на с. 196 вдруг  речь начинает идти о  стихотворении «Дева». Ясно, что это описка, вызванная тем, что в этой части  статьи говорится  про миф об Ифигении и о культе богини Девы Автор, конечно,  имела в виду стихотворение «Буря», в котором также упомянута «дева». Но описка  так и осталась неисправленной.
     3. В списке литературы к статье «Буря» названа моя с коллегами работа о  Георгиевском монастыре и осмыслении Пушкиным мифа об Ифигении и указаны  страницы отсылок   -  42-43, 45-46.  Но на этих страницах в нашей работе речь идет  совсем о другом: о монахах монастыря и рационе их питания. Об Ифигении речь  идет на страницах 35-41.  
     4 . Е. В. Кардаш ссылается на две мои работы, из которых только одна (о  стихотворении «Буря») имеет прямое отношение к ее статье. Вторую она  почерпнула из критической статьи М. В. Строганова. Приходится заметить, что Е.  В. Кардаш не владеет полной библиографией вопроса. Моя статья о «Буре» была  дважды напечатана в Крыму (помимо указанного альманаха также в сборнике  «Проблемы истории и археологии Крыма»), а кроме того в 2000 году в Иерусалиме  в сборнике «После Юбилея» и, наконец, в Москве в 2006 году в сборнике Музея А.  С. Пушкина на Пречистенке «Лирика А. С. Пушкина:   Комментарий к одному  стихотворению». Именно этот последний вариант статьи является наиболее  полным и содержит полемику с критикой М. В. Строганова. 
Кроме того, три раза был мною опубликован отчет метеорологов  Черноморского флота о буре 1820 года (см ., например , журнал «Крымский  Архив», 1999, № 4), который доказывает мою правоту и, в частности, объясняет  появление слова «воил» в первой редакции стихотворения  Пушкина. Метеорологи  документально фиксируют странность обрушившейся на Крым бури: жуткий вой,  издаваемый сталкивающимися на разных уровнях воздушными массами . Кстати, и  ряд других деталей стихотворения (те же «всечасные» молнии) получают полное  подтверждение в документе метеорологов. В комментарии эти детали  пушкинского текста обойдены молчанием. Практически все эти работы были в  прошлые годы посланы мной и моими коллегами в библиотеку Пушкинского  Дома. То есть знакомство с ними не является проблемой.
5. Е. В. Кардаш считает сомнительной мою точку зрения на историю  замысла стихотворения «Буря» (стихийное ненастье застало Раевских и Пушкина  врасплох), так как ей кажется справедливым замечание, что  «обитателям Гурзуфа  было заранее известно » о приближении тайфуна. Каким образом? Им позвонили  вечером по телефону из Севастополя? Прислали факс или  e-mail? К ним  прискакал верховой? Комментатор знает, на каком расстоянии Гурзуф находится  от Севастополя? Е. В. Кардаш известно, что первую дорогу вдоль Южного берега  начнут строить через пятнадцать лет после приезда Пушкина Наконец, кто в  Севастополе, вечером приходившем в себя после жуткой бури, едва не погубившей  флот, мог думать о маленьких приморских деревнях и поселках южнобережья
Обитатели дачи Ришелье 27 августа 1820 года видели приближающуюся  непогоду ? Да. Именно об этом я и говорю в своей статье. Они наблюдали  надвигавшиеся темные тучи, которые их радовали, так как они несли им после  сумасшедшего зноя долгожданную прохладу. И, конечно же, это обстоятельство  не  только не могло заставить их отказаться от мысли о прогулке но напротив -  манило гостей Гурзуфа на улицу и к морю. Другое дело, что они и предположить  не могли, какой силы природное явление вот-вот обрушится на их тихую обитель.  В конце концов, этот факт доказывает не полемика между В. П. Казариным и М.  В. Строгановым, а стихотворение «Буря», в котором описывается именно ночная  прогулка, застигнутая аномальной стихией . Или мы не верим и самому Пушкину?
Не слишком ли много погрешностей для статьи объемом в 2,5 страницы? 
Крымское пушкиноведение, продолжая славные традиции, заложенные сто  лет назад А. Л. Бертье-Делагардом и А. И. Маркевичем, весьма преуспело в  комментировании текстов поэта, связанных с полуостровом, выявлении стоящих  за ними реалий и разного рода обстоятельств, понимании рождаемых влиянием  русской Греции и русского Востока новых смыслов К сожалению, работы и  находки крымских исследователей практически полностью проигнорированы  авторами «Пушкинской энциклопедии». Подтвердим это утверждение  конкретными примерами.
Изучение обстоятельств переправы Раевских и Пушкина из Тамани в Керчь  на парусном корабле 15 августа 1820 года позволило установить, что плавание  через пролив заняло у путешественников вместо двух с половиной целых восемь  часов. Переправлявшийся в этот же день Г. В. Гераков, записал в своем дневнике,  что он причалил к берегу в пять вечера и что Раевские «приехали» позже [ 7, с. 37- 38]. Следовательно, Пушкин подплывал к древнему крымскому городу на исходе  дня. В свете этого обстоятельства становится понятно, почему в стихах поэта  упоминание о Керчи всякий раз будет изобразительно решено как панорама,  открывающаяся взору пловца, приближающегося к берегу на фоне уходящего  солнца. Ключевым элементом этой панорамы неизменно оказывается находящаяся  в центре города гора Митридат, которую Пушкин (в соответствии с легендарными  преданиями того времени) воспринимал как гигантский курган  - могилу  прославленного понтийского царя Митридата  VI Евпатора :
                           И зрит пловец  -  могила Митридата
                           Озарена сиянием заката.
                                                                               [II, 190]
Это строки из крымского  стихотворения Пушкина «Кто видел край, где  роскошью природы…» 1821 года. Запечатлённый в них визуальный образ Керчи  одинаково присутствует и в черновой  [II, 670], и в беловой его редакции, отражая  своими вариациями  поиски поэта. Реплику этого образа (опять с вариацией)  встречаем в черновиках крымских строф  «Путешествия Онегина» 1829 года [ VI,  487]. В научный оборот это наблюдение введено нами  еще в 1994 году  [11], после  этого не раз републиковалось  Именно оно позволяет доказательно говорить, что  в этом стихотворении Пушкин одновременно видит в Крыму и античную Керчь , и  ориентальный Гурзуф. Комментатор А. И. Рогова, игнорируя наши публикации и  многолетний пушкинский энтузиазм по поводу Пантикапеи-Керчи и Босфора  Киммерийского, разделяющего в географических представлениях того времени  Европу и Азию («Из Азии переехали мы в Европу на корабле»  [XIII, 250]), видит в  названном стихотворении только «реальные приметы гурзуфского пейзажа»  [3, с.  551]. Это противоречит его обобщающей всекрымской, а не только  южнобережной образности. Как быть в таком случае с тем, что поэт, перечисляя  достопримечательности Крыма, называет наряду с «селеньями» и  «города»? На  Южном берегу Крыма не было в то время городов. Как объяснить упоминание  Пушкиным той же степной (а не горной и не приморской) реки Салгир?   Эти  вопросы можно продолжить.
Предваряя выход первого тома «Пушкинской энциклопедии», редакция  издания заявляла о твердом намерении выдерживать «энциклопедический  характер подачи всех необходимых сведений  -  максимум информативности и  сжатый, лаконичный стиль в описании историко-литературных фактов и бытовых  реалий, необходимых для углубленного анализа пушкинских текстов» [ 2, с. 3]. Это  похвальное намерение, к сожалению, не всегда реализуется на практике.  «Углубленный анализ пушкинских текстов» на нынешнем этапе развития  пушкиноведения, накопившего усилиями наших великих предшественников   громадный фактографический материал (который продолжает все время  пополняться ), невозможен без освоения и комплексного осмысления этого  материала. Вот почему авторы энциклопедических статей должны пройти  настоящую школу не только комментаторов, но и пушкинистов. Нельзя  игнорировать визуальный образ Керчи, фактографическая основа которого  документально выявлена, если этот образ 1) несколько раз 2) с важными  вариациями 3) повторяется Пушкиным в знаковых произведениях, включая роман  «Евгений Онегин» 4) на протяжении десяти лет Настойчивость поэта  свидетельствует о том, что за этим образным комплексом (пловец, Митридат, его  могила, древний античный город, закатное солнце) скрывается что-то очень для  него важное, и мы это важное должны понять. Вместо этого мы даже не  упоминаем об этом устойчивом образном комплексе
Внимательное отношение к фактам и деталям, к документально  подтвержденным вновь вскрытым обстоятельствам позволяет следить за  движением пушкинской мысли, устанавливать связь между разными замыслами  поэта, порой отделенными друг от друга значительным временем, выявлять  скрытый от неподготовленного взгляда подтекст.
           Проиллюстрируем эту мысль.
Видимо, в третьем или четвертом томе энциклопедии должна будет  появиться статья, посвященная крымской элегии 1820 года «Погасло дневное  светило…». В этой элегии фигурирует «корабль», а значит , комментаторы должны  будут подробнее коснуться проблемы морского перехода Раевских и Пушкина из  Феодосии в Гурзуф. Надеюсь, хотя бы в этом комментарии Пушкинский Дом  перестанет отправлять Пушкина в плавание на бриге «Мингрелия», потому что  еще два с половиной десятка лет назад я и мои ученики А. В. Киселев и Е. В.  Черноусова (Андрейко) установили, что «кораблем», увековеченным в элегии, был  не бриг, а корвет, носивший не грузинское, а шведское название  - «Або» [ 7, с. 103- 114]. В начале элегии с документальной точностью описаны обстоятельства  отправки в плавание наших путешественников 18 августа. Так как все лето 1820  года на юге стояло полное безветрие (почему и переправлялись Раевские с  Пушкиным из Тамани в Керчь не два с половиной часа, а целых восемь),  сопровождаемое страшной жарой, корабли отправлялись в путь утром или  вечером, пользуясь появляющимся из-за перепада температуры моря и суши  береговым или морским бризом который наполнял их паруса . Смешение  морского и берегового воздуха приводило также к появлению на какое-то время  тумана и легкому волнению на море. Все это в деталях воспроизведено Пушкиным:
                            Погасло дневное светило ;
                  На море синее вечерний пал туман.
                      Шуми, шуми, послушное ветрило,
                  Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
                                                                         [II,146]
Но оказывается, этот феодосийский порт, военный парусный корабль,  ожидание попутного ветра и начало плавания получили отражение в творчестве  Пушкина еще два раза. В 1832-1835 годах поэт сочтет необходимым вспомнить об  этом эпизоде  в поэме «Езерский» в  XIII-й строфе (она будет  включена С. М.  Бонди в повесть «Египетские ночи» [ VIII, 269]):
                            Зачем крутится ветр в овраге,
                        Подъемлет лист и пыль несет,
                        Когда корабль в недвижной влаге
                        Его дыханья жадно ждет?
                                                                        [V, 99]
 В 1833 году в стихотворении «Осень» (строфы  XI и XII) крымским  событием тринадцатилетней давности Пушкин будет иллюстрировать  возвращающееся к нему вдохновение:
          Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
          Но чу!  -   матросы вдруг кидаются, ползут
          Вверх, вниз  -  и паруса надулись ветра полны;
          Громада двинулась и рассекает волны.
          Плывет. Куда ж нам плыть?................
         …………………………………………..
         …………………………………………..
 [III, 265]
Есть ли необходимость доказывать далее важность для Пушкина  феодосийского визуального образа? Думается, нет. Являются ли связанными друг  с другом разделенные тринадцатью годами случаи обращения поэта к этому  образу? Конечно, да. Можно ли писать для второго тома «Пушкинской  энциклопедии» статьи о «Египетских ночах» (авторы М. Н. Виролайнен, О. С.  Муравьева) и «Езерском» (автор О. С. Муравьева), не учитывая  при этом, что эти  произведения внутренне связаны со стихотворениями «Осень» и «Погасло дневное  светило…», которые сугубо по законам алфавита попадут в какие-то последующие  тома?  Нет. Но тогда почему в уже опубликованных комментариях к «Египетским  ночам» и «Езерскому» об этом внутреннем сопряжении не сказано ни слова?
Другой пример. Уже опубликована статья О. С. Муравьевой о послании  1821 года «К Овидию», в которой справедливо сказано, что разработанная в этом  стихотворении «лирическая тема» личного бессмертия будет позднее  «варьироваться в целом ряде пушкинских произведений» вплоть до «Памятника»  [3, с. 377]. Вместе с тем совершенно проигнорировано в этой статье то, что тема  Овидия является также частью другого образно-тематического ряда, связанного с  храмом Дианы и мифом об Ифигении, над которым Пушкин напряженно  размышляет в Крыму в Георгиевском монастыре [ 12]. А этот круг размышлений  получил отражение также в послании «К Чедаеву» («К чему холодные  сомненья…») (1820-1824), в поэме «Цыганы» (1824) и в «Путешествии Онегина»  (1829).
Конечно, наши вопросы в чем-то носят риторический характер и в каких-то  конкретных аспектах могут быть оспорены. Принципиальное значение имеет  понимание того, что подготовка энциклопедии не может быть осуществлена без  крайне трудоемкого и комплексного осмысления всего накопленного материала  еще до того, как будет сдан в печать первый том издания, потому что в противном  случае это издание не будет целостным. А для этого заранее должен быть  сформирован целостный коллектив авторов (а не просто приглашены поодиночке  отдельные пушкинисты). Мало того, этот коллектив нельзя сформировать на базе  одного отдела или одного института. Его нельзя сформировать даже на базе  одного региона или одной страны. Разумеется, основу коллектива составит более  или менее широкий круг постоянных сотрудников, но он, на наш взгляд, должен  быть усилен более широким кругом специалистов по разным региональным или  тематическим проблемам, привлеченных к работе на волонтерской, как принято  сегодня говорить, основе Так, как это было сделано создателями «Лермонтовской  энциклопедии».
Понятно, что само по себе количество привлеченных к работе специалистов  не решает проблемы. Это должны быть профессиональные, подготовленные к  выполнению очень сложной работы комментатора исследователи. Перефразируя  слова К. С. Станиславского, редакция «Пушкинской энциклопедии» должна была  бы провозгласить, что она не нанимает сотрудников, она их коллекционирует. Во-  первых, это связано с тем, что мы имеем дело с энциклопедией Пушкина,  который, как известно со времени Аполлона Григорьева, «наше всё». Во -вторых,  именно поэтому так много учреждений, фондов и частных лиц (отечественных и  зарубежных) оказали проекту финансовую поддержку, о чем пишут издатели,  предваряя первый том. Но в этом случае, на наш взгляд, и формирование круга  исполнителей проекта  должно было носить публичный характер, демонстрируя  общественности стремление открыто собрать вокруг энциклопедии лучших  специалистов не только всей страны, но и ближнего и дальнего зарубежья.
Я не припоминаю такого рода публичную акцию со стороны Пушкинского  Дома.
Знакомство с изданными двумя томами не дает оснований говорить о  коллекционировании руководителями проекта своих авторов. Иногда существо  дела отчетливо проявляется через сугубо периферийные вещи. На мой взгляд,  имеет место странная избирательность в подборе библиографии к статьям.  В  первых двух томах энциклопедии «Указатель имен» 24 раза отсылает читателя к  работам   О. А. Проскурина, 21 раз  -  Ю. Н. Тынянова,  17 раз  -  В. С.  Непомнящего, 16 раз  -  В. М. Жирмунского, 13 раз  -  Н. И. Михайловой,  4 раза -  Л. Г. Фризмана . Эта наша выборка сознательно носит случайный характер, но все  равно оставляет много вопросов.
Другая проблема: всегда ли обоснован выбор редакцией своих авторов?   Конечно, это суверенное право издателей. В ряде случаев с ними нельзя не  согласиться. Замечательные статьи в энциклопедии написаны исследователями  как старшего, так и молодого поколений. Сознательно не будем никого называть.  Каждый читатель сам отметит достойные имена. Или не отметит. Но отсутствие в  числе авторов «Пушкинской энциклопедии» многих авторитетных ученых  непонятно. Тем более, что некоторые тексты, на наш взгляд, не отвечают  требованиям энциклопедического жанра.
 Автор - это его стиль. Чтение некоторых статей уже на стилистическом  уровне ведет к утрате доверия к исследователю. Так, одним из трех авторов  комментариев к роману «Евгений Онегин» является Ю. Н. Чумаков. Статья о  «Евгении Онегине», несомненно, должна быть в «Пушкинской энциклопедии»  одной из центральных, если не просто центральной. А крымский читатель этой  статьи будет лицом заведомо пристрастным, потому что поэт объявил  «колыбелью» романа наш полуостров. По мере чтения той части этой  «центральной» статьи, которая написана Ю. Н. Чумаковым,  остаешься наедине с  тяжелым недоумением. Приведем некоторые примеры. 
«Сюжет «Евгения Онегина» наиболее адекватно может быть  охарактеризован при помощи категории внефабульности» [3, с. 8]. Или: «Такой  тип сюжета и может быть охарактеризован как внефабульность или сюжетная  полифония» [3, с. 9]. Я понимаю мысль, которую хочет выразить автор (другое  дело, как я к ней отношусь), но так по-русски не говорят. Тем более в  рафинированной научной среде. Оказывается, говорят: «Сложность и  многосоставность авторского образа постигается лишь путем аналитического  анализа текста» [3, с. 12]. Недостаточное владение профессиональной  терминологией приходится возмещать использованием публицистических  приемов: «Однако четырежды описанная смерть Ленского… на фоне  незаметности  (?) в «Евгении Онегине» десятка с лишним других смертей  производит ошеломляющее впечатление» [3, с. 13]. Но журналист ведь тоже не  может быть свободен от законов стилистики русского языка? Может: Пушкин,  оказывается, предлагает читателям «решить альтернативу» судьбы Ленского [3, с.  13-14]. Или: «читатель узнает из романа» «какие тогда танцевали танцы» и «в  какие карточные игры играли» [3, с. 14]. Беден, беден русский язык, не хватает в  нем слов для выражения мысли. Тогда можно вернуться к стилистике 40-50-х  годов и понятно самовыразиться: «Евгений и Татьяна  -  яркие и незаурядные  личности, они несут свою драму, свой жизненный порыв, свою неосуществленную  любовь сквозь общество, где сохраняют власть патриархальные традиции,  удерживающие связи между людьми, но и подавляющие личностное начало» [3, с.  14]. Да, «несут свою драму сквозь общество» это сильно! А в целом, очень похоже  на тесты из советских книг по обществоведению. 
Готов полностью согласиться со словами автора статьи: «Эти перечисления  можно продолжать до бесконечности» [3, с. 14]. Действительно, до  бесконечности, потому что «композиция романа выстроена по принципу  фрагментарности», но при этом «система композиционных “перегородок”»  является «двухступенчатой». Мало того, «многочисленные несогласованности и  нестыковки» создают в композиции романа «ощущение, что каждый элемент  текста является отдельным “атомом”, самостоятельной частью целого».  Вследствие чего, «в строении отдельных глав и всего романа в целом  прослеживается круговая композиция». «Однако в результате все сцепляется в  неразъёмную, целостную и связную сферу» [3, с. 14-16].
Все изложенное Ю. Н. Чумаковым может быть предметом описания в  научной статье или книге, но жанр энциклопедического комментария требует  совершенно других принципов рассмотрения и освещения круга проблем,  связанных с тем или иным произведением.
Повторю еще раз свой вопрос: всегда ли обоснован выбор редакцией своих  авторов? Готовы ли они справиться с тяжелейшей задачей  -  быть  комментаторами пушкинских текстов?
В первом томе энциклопедии автором статьи о поэме «Бахчисарайский  фонтан» редакция избрала О. А. Проскурина. Мне представляется  неудовлетворительным и во многих отношениях показательным его комментарий  к этому произведению  Начнем с сенсации, которая открывает статью:  «Бахчисарайский фонтан (1821-1823)  - «южная поэма», отразившая впечатления  Пушкина от пребывания в Крыму в июне-сентябре 1820 г.» [ 2, с. 100]. Даже не  знаешь, что дальше и говорить. Общеизвестно, что поэт находился в Таврической  губернии (она занимала чуть большую территорию, чем сегодняшние границы  Крыма) немногим более месяца   -  с 15 августа до 13-15 сентября (ночлег и отъезд  из уездного города Перекоп) Откуда взялись четыре месяца? Даже как-то  неудобно отсылать авторов «Пушкинской энциклопедии» к трижды изданной  академической «Летописи жизни и творчества А. С. Пушкина» М. А. Цявловского.    И главная наша печаль в том, что это далеко не единственный пример, скажем  так, слабого владения некоторыми авторами энциклопедии фактическим  материалом (примеры еще будут). Мне трудно себе представить, чтобы в Испании  или Англии авторы фундаментальных справочных изданий о Сервантесе или  Байроне путались в датах их жизни и творчества. Что теперь возразить  настырному крымскому школьнику, который с «Пушкинской энциклопедией» в  руках будет доказывать учителю, что он неправильно рассказывает классу  историю путешествия Пушкина по нашему полуострову ?
Крымское пушкиноведение (особенно - востоковедческое,  тюркологическое), получившее в последние десятилетия большое развитие в  Бахчисарайском историко-культурном заповеднике, накопило в связи с поэмой  «Бахчисарайский фонтан » значительный фактический материал, который  совершенно не учтен О. А. Проскуриным. Так, наш комментатор утверждает:  Пушкин «вряд ли видел в Бахчисарае “жен простых татар”  (порядок слов поэта во  фразе автора статьи искажен; кроме того, у Пушкина в тексте «супруги», а не  «жены».  -  В. К. ), избегавших появляться перед посторонними мужчинами»  [2, с.  102].
Во-первых,   поневоле спросишь себя: кто был 7-8 сентября 1820 года в  бывшей столице Крымского ханства  -  Пушкин или О. А. Проскурин? 
Во-вторых, Пушкин оказался в Бахчисарае в те дни, когда крымские татары  отмечали второй по значимости мусульманский праздник   -  Курбан- байрам, о  чем мы еще скажем. А. И. Бронштейн, Л. Н. Малиновская, О. А. Желтухина и  другие сотрудники заповедника в своих работах давно и подробно рассказали о  значении этого праздника, ритуале его проведения, объяснив тем самым значение  поэтических строк, вызвавших возражения комментатора:
                                Покрыты белой пеленой,
                                Как тени легкие мелькая,
                                По улицам Бахчисарая,
                                Из дома в дом, одна к другой, 
                                 Простых татар спешат супруги
                                Делить вечерние досуги.
 [IV, 162]
Курбан-байрам  -  праздник жертвоприношения. В эти дни бедным раздают  мясо, друзьям и знакомым дарят подарки. Именно этим и были заняты, пишет А.  И. Бронштейн, увиденные поэтом в Бахчисарае мусульманские женщины,  «направлявшиеся к родным и соседям с угощениями» [ 7, с. 181].
В-третьих, никакие «посторонние мужчины» видеть их не могли, так как  они, как и положено правоверным мусульманкам, были в праздничных хиджабах  («покрыты белой пеленой»). У крымских татар женские головные платки  называются «марама» или «фырланта».
Чем уличать в неточностях Пушкина, О. А. Проскурину следовало бы  тщательнее перепроверить текст собственного комментария к поэме, избавив его  от множества погрешностей. Нельзя написать о крымском хане Керим-Гирее  (Кырым-Гирее), что он «правил с перерывами в 1758-1769 гг.» [ 2, с. 100], потому  что перерыв был четырехлетний и один. Неверным является утверждение в связи с  Фонтаном слез, что «мусульманская традиция не знала фонтанов как памятников»  [2, с. 101]. Чтобы в этом убедиться, достаточно привести в переводе на русский  две арабские надписи на фонтане, которые, кстати, в тексте статьи почему-то  вообще не фигурируют.
Верхняя надпись на фонтане , построенном в 1764 году персидским  мастером Омером, представляет собой стихи, прославляющие хана Кырым-Гирея,  тем самым, конечно же, превращая сооружение в памятник:
       Слава Всевышнему! Лицо Бахчисарая опять улыбнулось:
Милость великого Кырым-Гирея славно устроила!
Неусыпными стараниями он напоил водой окрестности,
И если будет на то воля Аллаха, сделает еще много добрых дел.
Он тонкостью ума нашел воду и устроил прекрасный фонтан.
           Если кто хочет проверить, пусть придет и посмотрит:
Мы сами видели Дамаск и Багдад и не встретили там ничего похожего!
О, шейхи! Кто будет утолять жажду, тому Коран языком своим скажет:
Приди, напейся воды чистейшей из источника исцеляющего!
Последний стих надписи  («Приди, напейся воды…»), традиционный для  оформления фонтанов, отзовется позднее в пушкинском отрывке, не поддающемся  точной датировке, «Сей белокаменный фонтан, / Стихов узором испещренный  <…>». Отрывок заканчивается теми же словами, что и первая надпись: «Приди и  пей» [III, 472].
Нижняя надпись, продолжая (по глубокому замечанию Л. Н. Малиновской)  верхнюю [см. 13], является цитатой 18 стиха 76 суры Корана: «В раю праведные  будут пить воду из источника, называемого Сельсебиль». Фонтан слез как раз и  принадлежит к типу фонтанов «сельсебиль» (священных).
Знал ли Пушкин об этих надписях? Конечно, знал. Во-первых, он упоминает  их в стихотворении «Фонтану Бахчисарайского дворца» (1824):
                        Фонтан любви, фонтан печальный!
                        И я твой мрамор вопрошал:
                        Хвалу стране прочел я дальной;
                        Но о Марии ты молчал…
                                                                              [II, 343]
Во-вторых, перевод верхней надписи дан в книге И. М. Муравьева-Апостола  «Путешествие по Тавриде» [14, с. 111], которой пользовался наш поэт. В-третьих,  Пушкин, как и И. М. Муравьев-Апостол, имел то самое «полицейское послание»,  которое содержит перевод арабской надписи и которое породило целую  литературу, посвященную разгадке странного названия документа.
Энциклопедическая статья, как уже было нам обещано редакцией, должна  обеспечить читателю «максимум информативности», «описав» для этого факты и  реалии, «необходимые для углубленного анализа пушкинских текстов» [2, с. 3].  Одной из таких реалий в истории поэмы является загадочное до недавнего  времени «полицейское послание», которое Пушкин «прилагает» как материал для  «предисловия или послесловия» П. А. Вяземскому в письме от 4 ноября 1823 года   [XIII, 73] и которое автор статьи о «Бахчисарайском фонтане» даже не упоминает.  Загадка «полицейского послания» была решена 20 лет назад Е. В. Черноусовой  (Андрейко). Она нашла в архиве документы, из которых следовало, что в связи со  смертью  (за три месяца до приезда в Бахчисарай Раевских и Пушкина ) смотрителя  Ханского дворца на бахчисарайского полицмейстера И. Д. Ананьича было  временно возложено  попечение над музеем [15, с. 52]. Стало понятным, почему  поэт подготовленную И. Д. Ананьичем для посетителей справочную записку  назвал «полицейским посланием».
Мимолетного упоминания по пустяковому поводу удостоилась в  энциклопедической статье «Татарская песня» [2, с. 112 ], между тем она является  одним из ключевых пунктов в изложении Пушкиным своего понимания ислама и  исламской культуры. Глубокий и яркий исследователь крымскотатарской  культуры (впрочем, как и многих других), М. А. Новикова впервые обратила  внимание на парадокс: пока «милые жены» Гирея забавляются в гареме игрой с  золотыми рыбками, «невольницы» встречают появление хана  «песнью звонкой и  приятной». Вот только песня эта оказывается не игриво-эротичной, а  торжественно-конфессиональной  - своеобразными «тремя блаженствами»  ислама. Это блаженство аскетизма , блаженство праведной битвы и блаженство  мирной любви. Они открываются перед Гиреем как три пути, которые «дарует  небо человеку» [ IV, 158-159]. И весь последующий сюжет поэмы (причем, сюжет  не только Гирея, а и всех других действующих лиц) станет духовной проверкой на  то, как поняли  -  или не поняли  -  все они слова этой песни-молитвы [16, с.  8]. 
К сожалению, «Татарская песня», которая сначала носила у Пушкина  название «С турецкого» [ IV, с. 402], вниманием комментатора удостоена не была.
Можно, пожалуй, остановиться в перечислении замечаний  фактографического плана  к статье О. А. Проскурина. Их слишком много, хотя они  и носят порой частный характер (но разве в энциклопедии допустимы какого бы  то ни было рода фактические ошибки?). Но вот что я хочу особенно подчеркнуть,  так это весьма критическое и суровое отношение нашего комментатора к  Пушкину. Ну , ничем не может угодить поэт своему исследователю: и «познания  Пушкина в области крымской истории были весьма общими и далекими от  исторической детальности», и «крымский пейзаж в поэме… чрезвычайно  условен», и «этнографическая точность» в ней «иллюзорна» .  В тех фрагментах,  где «предпринята попытка воссоздания “местного колорита” и “исторической  достоверности”» зоркий взгляд исследователя сразу выявляет многочисленные  заимствования из маркиза де Кастельно, П. И. Сумарокова, С. С. Боброва, в  крайнем случае, Байрона и Томаса Мура  [2, с. 101-102, 112 и др. ]. И в результате,  например, не имеет никакого значения тот реальный факт, что в период, когда  Пушкин находился в Бахчисарае, город был заполнен в вечернее время женщинами  в белых хиджабах, направлявшихся  (в соответствии с традицией праздника ) с  подарками к родным и знакомым, и что Пушкин наблюдал это воочию. Сказано  комментатором, что этот поэтический образ прямое заимствование из П. И.  Сумарокова, и точка.
При внимательном чтении статьи О. А. Проскурина временами возникает  комический эффект. Оказывается, если поэтическое клише «берега Салгира»  автор поэмы заимствовал у С. С. Боброва, то выражение «брег Дуная» в  «Татарской песне» ему подарил Байрон [2, с.102, 112]. Интересно, кому в таком  случае Пушкин обязан формулой «берега пустынных волн»?
Забегая вперед, отметим, что во втором томе таким же непримиримым  образом О. А. Проскурин отвергнет какую бы то ни было «документальность  пушкинских описаний» в «Кавказском пленнике» [3, с. 419], получив в этих своих  усилиях поддержку авторов статьи о поэме, сочувственно пересказывающих его  позицию целыми страницами. С 1822 года почти полтора десятилетия Пушкин  будет снова и снова подчеркивать, что «описание нравов черкесских» является  «самым сносным местом во всей поэме» [ XIII, 371], что это «лучшая часть моей  повести» [ XIII, 52], что «своим успехом» повесть обязана «верному», с точки  зрения поэта, «изображению Кавказа и горских нравов»  [IV, 367], наконец, что  «все это слабо, молодо, неполно; но многое угадано и выражено верно» [ VIII, 451].
Но нет, все попытки Пушкина ввести в заблуждение прозорливого  исследователя потерпят крах. Ничего поэтом не «угадано», ничто у него не  «верно». «Поразившие современников кавказский пейзаж и картины горских  “нравов” - это удачный монтаж разнородного цитатного материала, поэтических  “описаний” Ломоносова и Державина, Жуковского и Батюшкова, даже А.  Востокова» [3, 419]. Через тринадцать строк этот перечень имен будет дополнен  Байроном. Хорошо еще, что сомнению не подвергается сам факт пребывания  Пушкина на Кавказе. Впрочем, почему не подвергается? Ведь уже сказано О. А.  Проскуриным, что в июне, июле и августе 1820 года поэт был не на Кавказе, а в  Крыму [2, с. 100].  
Энциклопедия на то и энциклопедия, чтобы давать читателю по  возможности полные и совершенно точные знания о том или ином предмете. К  сожалению , 2 том продолжает худшие традиции тома 1-го. Так, мы прочитаем в  новой книге «Пушкинской энциклопедии» в статье М. Н. Виролайнен и А. А.  Карпова о «Кавказском пленнике», что «восточные» поэмы Байрона были созданы  в 1813-1816 годах [ 3, с. 413]. Как известно, это не так. Четыре «восточных» поэмы  были не только написаны, но и опубликованы (та же поэма «Гяур» еще и семью  изданиями) в период с мая 1813-го до начала августа 1814 года, то есть всего за  год и три месяца. «Абидосская невеста», законченная в первой половине ноября  1813 года, вышла из печати уже 2 декабря. К сожалению, Пушкин о такой быстрой  издательской практике в условиях русской подцензурной печати мог только  мечтать.
Главный пафос статьи о «Кавказском пленнике» состоит в стремлении  доказать, что «южные» поэмы Пушкина созданы по модели «восточных» поэм  Байрона, а для «кавказской повести» они послужили еще и образцом [ 3, с. 412-414  и др.]. Причем Пушкин настолько несамостоятелен в этом следовании «образцам»  и «моделям», что даже его примечания к поэме «Кавказский пленник» «самым  тесным образом сближаются с примечаниями к «Гяуру» и даже заимствуются  (sic!) из него» [ 3, с. 420]. Говоря современным языком, последнее утверждение  фактически констатирует факт нарушения Пушкиным авторских прав Байрона. И  авторы статьи (ссылаясь на работу О. А. Проскурина) на этом настаивают: из  «Гяура», пишут они, Пушкиным, «в частности, почерпнуты сведения о празднике  байрам» [там же]. Слова «в частности» многозначительно подчеркивают, что эта  недостойная практика единичным  «почерпыванием» сведений из примечаний не  ограничивается. Бедный-бедный Пушкин, и зачем ты так неосторожно сначала  «сблизился» с чужими «образцами» и «моделями», а потом занялся прямыми  «заимствованиями» у своего великого современника ?! 
Подстраничное примечание Байрона под №1, «заимствованное»  Пушкиным,  сделано к тому фрагменту поэмы «Гяур» , в котором в первый раз  упоминаются завершающийся Рамазан и приходящий на смену ему «Байрама  праздник долгожданный»  [6, т. 3, с. 12]. Английский поэт сначала комментирует  использованное им в стихах турецкое слово « tophaike», обозначающее восточный  тип мушкета, а потом говорит о Байраме : «”Tophaike”, musket. The Bairam is  announced by the cannon  at sunset:  the illumination of the mosques, and the firing of all  kinds of small arms, loaded with ball, proclaim it during the night» [8, p. 21].  
В современном переводе поэмы «Гяур», сделанном С. Ильиным, фрагмент  со словом  «tophaike»  переведен «Пальбы ружейной огоньки»  [6, т. 3, с. 12]. А вот  как по-русски звучит относящееся к этому месту примечание Байрона:  «”Tophaike”, мушкет. Байрам объявляют залпом из пушки на закате солнца:   иллюминация мечетей, пальба из всех видов пистолетов и ружей, заряженных   пулей, возвещает о нем целую ночь».  Теперь напомним пушкинское примечание к  «Кавказскому пленнику», которое нам предлагают считать «заимствованным» из  байроновского «Гяура»: « Байран или  Байрам, праздник розговенья.  Рамазан,  музульманский пост» [ IV, 117]. 
Что из написанного Пушкин должен был «заимствовать» у Байрона?  Заимствовать ему, прямо скажем, нечего. Британский поэт ничего не пишет в  своем примечании ни о существе Байрама, ни о существе Рамазана Но зато с  течением времени это начинают делать в английских изданиях поэта научные  редакторы все более расширяя свой комментарий к тексту его произведений Если  мы возьмем, например, том произведений Байрона, выпущенный тем же  лондонским издательством  John Murray, но уже не в 1842-м, а в 1900 году, то  увидим, что после примечания самого Байрона  в квадратных скобках  добавлен  следующий комментарий издателя Эрнеста Кольриджа: « The Bairâm, the Moslem  Easter, a festival of three days, succeeded the Ramazân» [9, p. 96].  Перевод: «Байрам,  мусульманская Пасха, трехдневный праздник, следующий за Рамазаном». В этом  дополнении уже появляется информация, обнаруживающая сходство с тем, что  пишет в своем примечании Пушкин. Но он этого дополнения при своей жизни  прочесть никак не мог.    
Фактически статья о поэме «Кавказский пленник» написана не двумя  указанными в энциклопедии авторами, а тремя. Третьим и главным автором  является О. А. Проскурин, работы которого не только изобильно цитируют авторы  статьи (ссылок на него, пожалуй, больше, чем цитат из В. М. Жирмунского), но на  исследованиях которого этими авторами фактически выстроено все понимание  пушкинской поэмы. Именно О. А. Проскурин высказал идею, что пушкинские  примечания являются «дословным переводом (с инверсией) <…> байроновских  примечаний», правда (вот еще один рубеж обороны этой экзотической точки  зрения), во «французском переводе»  [10, с. 250]. Ну, во-первых, если это всё еще  «заимствования», то теперь уже не совсем из Байрона. А во-вторых, давайте  посмотрим на эти французские переводы сами, без наших ненадёжных  посредников.
Вновь приходится пожалеть Пушкина. Приводимыми французскими  примерами он лишён уже последних остатков так ценимого им «самостоянья».  Помните примечание нашего поэта  к поэме «Кавказский пленник» под №4?  Цитируем : «Шашка, черкесская сабля». (Аналогичны ему примечания №№ 1, 2, 3,  5  -  «Сакля, хижина .»  -   и 9.) Оказывается, примечание  №4 (как и остальные)  опять же составлено «по образцу примечаний Байрона (и его переводчиков) к  “Гяуру”»  [10, с. 249] !  А вот и сам «образец»: « Tophaїque. C'est le mousquet des  Turcs». Перевод: «Тюфек. Турецкий мушкет». Вот так! Как ни пытался наш  великий поэт скрыть факт своего плагиата, исследовательский талант О. А.  Проскурина не позволил ему этого сделать. Впрочем, пушкинская неудача тут же  будет отомщена: комментатор поведает нам, что Байрон в свою очередь также  «позаимствовал часть своих примечаний к восточным поэмам <…> у У.  Бекфорда» [ 10, с. 250]. Не собрание великих поэтов, а просто какая-то шайка  жалких заимствователей- плагиаторов.
Уважаемые авторы энциклопедической статьи, поверьте, для объяснения  читателю, что такое «шашка», не нужен Пушкину никакой «образец» от Байрона,  потому что такого рода примечания являются всего лишь аналогом обыкновенной  словарной статьи. Не «путался» Пушкин в восточных праздниках:  он отчетливо  различал Ураза-байрам и Курбан-байрам. Есть у поэта «этнографическая  точность» в описании Кавказа, который он видел собственными глазами.  Не  является «грубой ошибкой » фраза из черновика «светлый Рамазан», потому что  это всего лишь поиск итоговой фразы, а Рамазан с полным правом (как и Байрам)  можно назвать «светлым». Хотя бы потому, что оба этих события сопровождаются  иллюминацией мечетей и домов. Но не только. Рамазан «светлый», потому что  это месяц очищения от греха, месяц добра и правды. Черкесские «игры» в поэме  «Кавказский пленник» как раз «отражают» реальные «жизненные наблюдения»,  которые Пушкин вынес из поездки на Кавказ. Эти состязания описаны не только  им и Лермонтовым, но также авторами ряда путевых очерков той поры. Таким  образом,  «игры » горцев рождены  именно жизнью, а не литературой, и поэтому  нет у них необходимости опираться «на традицию героических состязаний,  восходящую к  Илиаде ”» [10, с. 220]. 
Наконец, не является бедное, обвиненное во всех тяжких пушкинское  примечание о Байраме и Рамазане «дословным переводом (с инверсией)  французского перевода байроновских примечаний:  “Le rhamazzan est le carême, et le  bairam [est] le [c]arnaval des musulmans”» [10 , с. 250]. (В прямых скобках мною  внесены  поправки в неисправный французский текст  О. А. Проскурина,  стилистику русского комментария автора оставляю на его совести.) Перевод:  «Рамазан это Великий Пост, а байрам  - мусульманский праздник». Где вы нашли  у Пушкина дословность в пересказе этого французского текста Разве не видно,  что внутренний смысл пушкинского примечания состоит совершенно в другом?
Пушкину не нужно было обращаться к Байрону для получения сведений о  Рамазане и Байраме. Русский поэт жил в стране, значительные территории  которой населяли подданные Российской империи, исповедовавшие ислам.  Многие из них были его друзьями, поэтому рядом с Пушкиным было достаточно  людей, которые могли посвятить его в тонкости этой религии В одном из  «мусульманских» регионов ,  -   а именно, в Крыму !  -   Пушкин как раз и начал  писать поэму «Кавказский пленник», которая первоначально носила название  другого «мусульманского» региона, где родился ее замысел,  -  это Кавказ Именно  на Кавказе 3 июля 1820 года Пушкин с Раевскими (как и юный Лермонтов с  родными 15 июля 1825 года) были на традиционном празднике, организуемом  мусульманами для гостей Северо-Кавказских минеральных вод  в ауле Аджи на  следующий день после окончания первого по значимости религиозного праздника   - трехдневного  Большого Байрама, или Ураза-байрама (праздник разговения).  Именно поэтому элементы описания «Байрана»  - так (не по- байроновски!) это  слово пишут в «Кавказском пленнике» и «Измаил-Бее» Пушкин и Лермонтов  -  обнаруживают у наших поэтов полное сходство, одновременно значительно  отличаясь от картин, которые рисует Байрон. В частности, Ураза-байрам в России,  конечно, не мог сопровождаться пальбой из огнестрельного оружия,  продолжающейся всю ночь.  Хотя традиция сигнального выстрела из пушки,  извещающего о начале праздника, сохранялась.
Уже в Бахчисарае 7-8 сентября 1820 года Пушкин станет свидетелем того,  как крымские татары отмечали второй по значимости исламский праздник  -  четырехдневный Малый Байрам, или Курбан-байрам (праздник  жертвоприношения , который имеет свой обряд), передав эти свои впечатления в  поэме «Бахчисарайский фонтан».
Мало того, Пушкин совершает ошибку которая яснее многих рассуждений  свидетельствует о его независимости от Байрона. И автор «Кавказского  пленника», и через десять лет Лермонтов в «Измаил- Бее», наблюдавшие каждый в  свое время праздник Ураза-байрам на водном курорте, напишут его название в  стихотворных текстах  с буквой «н» на конце   - «байран». Примечание Пушкина  говорит о том, что это была не описка, а осознанный выбор. Почему? Ответ на  этот вопрос дает русская реальность той поры Франкофонное русское дворянство  произносит слово «байрам» с носовым «н» на конце, что и приводит к появлению  соответствующего написания. Со своей стороны, Пушкин и Лермонтов фиксируют  в своих поэмах такой вариант написания и произношения слова «байрам». Его  появление, совершенно не соответствующее языковой практике Байрона, лучше  всяких сложных и изощренных доказательств свидетельствует, что никакого  слепого заимствования из английского поэта у Пушкина в «Кавказском пленнике»  не было
Авторы комментариев  к  «Кавказскому пленнику » справедливо  утверждают, что создание поэмы «вывело русский стихотворный эпос из того  состояние кризиса, которое к началу 1820-х гг. уже было вполне очевидным» [3, с.  412]. Ошибка их состоит в том, что они привычно увязывают этот успех Пушкина с  «влиянием» на него «литературной модели байроновских “восточных” поэм [там  же]. Позволю себе с этим решительно не согласиться. Не Байрон, а В. А.  Жуковский подарил Пушкину свой портрет с известной надписью: «Победителю- ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он  окончил поэму “Руслан и Людмила”. 1820, марта 26, Великая пятница». В. А.  Жуковский сделал это, потому что именно баллады «учителя» (при всех  многочисленных прочих «влияниях» и «воздействиях») первоочередным образом  помогли «победителю-ученику» проложить дорогу к эпосу.
О видимой простоте и скрытой сложности взаимоотношений двух  выдающихся художников слова писал в начале 20-х годов прошлого века в своей  классической монографии «Байрон и Пушкин» В. М. Жирмунский. Переиздавая  через пятьдесят лет это исследование на немецком языке, автор в предисловии к  европейскому читателю с еще большей решительностью подчеркивал свою  позицию: «Сопоставление лирических поэм обоих авторов… вскрыло глубокое  различие между искусством Байрона и Пушкина. С самого начала школа Байрона  была связана для Пушкина с внутренним сопротивлением и борьбой против  учителя, которая в конце концов должна была привести к окончательному  преодолению «байронизма». Именно там, где мы имеем как будто внешнее  сходство их произведений, они обнаруживают в особенно очевидной форме  различие их художественной сущности и стиля» [17, с. 10].
И далее: «”Байронический” образ безымянного кавказского пленника, как и  Алеко в «Цыганах», не были подсказаны русскому поэту английскими образцами,  они выросли из общественных условий преддекабристской эпохи и из личного,  человеческого опыта самого поэта. Исследователь литературы не вправе упускать  из виду это обстоятельство» [17, с. 11].
Главным защитником позиции В. М. Жирмунского является сам Пушкин,  который полагал, что в период его зрелости творчество Байрона уже было фактом  предыдущей художественной эпохи, а не актуальной современностью. Пушкин  подробно излагает свою точку зрения по этому вопросу в письме П. А. Вяземскому  из Одессы от 24-25 июня 1824 года: «Гений Байрона бледнел с его молодостию.  <…> Он весь создан был на выворот; постепенности в нем не было, он вдруг  созрел и возмужал - пропел и замолчал; и первые звуки его уже ему не  возвратились - после 4- ой песни  Child-Harold Байрона мы не слыхали, а писал  какой-то другой поэт с высоким человеческим талантом» [ III, 99]. Напомним, что  4-я песнь «Паломничества Чайльд-Гарольда» увидела свет весной 1818 года.
Я в который уже раз предлагаю Пушкинскому Дому и группе, которая  работает над «Пушкинской энциклопедией» и новым Полным собранием  сочинений поэта, пригласить к открытому сотрудничеству широкий круг ученых,  которые работают за пределами Санкт-Петербурга и Москвы. Вероятно, следует  собрать несколько сугубо рабочих конференций или круглых столов по проблемам  комментирования текстов Пушкина, связанных с разными регионами и  периодами. 
Специалистов можно было бы собирать на несколько дней по темам, по  периодам, по географическим регионам, небольшими группами (5-6 человек),  широким представительством (20-30 человек). При необходимости эту работу  можно было бы организовать и через Интернет. Исследователей следовало бы  ознакомить с тем материалом, который уже подготовлен, чтобы они могли  высказать свои замечания и предложения, основанные на глубоком знании  регионального и тематического материала. Конечно же, далеко не все замечания и  предложения, которые прозвучат на этих встречах, будут учтены составителями,  но такая работа проверит на прочность то, что сделано, и позволит на ранней  стадии устранить разного рода системные огрехи и избежать фактических ошибок.
Например, можно было бы комплексно обсудить комментарии к  произведениям поэта, связанным с периодом южной ссылки и последующими  откликами на нее. Можно отдельными группами собирать специалистов Грузии и  Молдавии, Краснодарского края и украинских регионов  -  Киева и Каменки,  Днепропетровска (Екатеринослава) и Одессы.  В силу особой в творческом  отношении значимости самостоятельно должен рассматриваться Крым. 
Я боюсь, что в противном случае Пушкин в новейших комментариях не  только опять поплывет из Феодосии в Гурзуф на бриге «Мингрелия», но и на  ночлег в Байдарской долине вместе с семейством Раевских в очередной раз за  последние 195 лет не остановится, отправившись из Алупки сразу в Георгиевский  монастырь. 
                                      Литература
1.  Быт пушкинского Петербурга  (СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2003.  Вып. 1; 2005. Вып 2);  Пушкин и мировая литература (Пушкин: Исследования и  материалы.  СПб., 2004. Т. 18-19).
2. Пушкинская энциклопедия: Произведения. Вып 1.  А-Д.  -  СПб.: Нестор- История, 2009.  -  520 с., ил.
3. Пушкинская энциклопедия:  Произведения. Вып. 2.  Е-К.  -  СПб.: Нестор- История, 2012.  -  600 с., ил.
4. Лермонтовская энциклопедия / Главный редактор В. А. Мануйлов. -  Москва: Советская энциклопедия, 1981.  -  784 с., ил.
5. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 1-16. -  Москва; Ленинград:  АН СССР, 1937-1949; Т. 17: Справочный том.  -  1959.
6. Байрон Д. Г. Собрание сочинений. В 4 т.  - Москва: Правда, 1981.
7. «К пределам дальным…»: Очерки путешествия А. С. Пушкина по Крыму /  Под редакцией профессора В. П. Казарина.  -  Издание 3-е, дополненное и  исправленное .  -   Симферополь: Крымский Архив, 2012.   -  336 с., ил.
8. Lord Byron. The Giaour: A fragment of a Turkish Tale // Lord Byron.  The  Giaour. Bride of Abydos. The Corsair. Lara. - London: John Murray, Albemarle street,  MDCCCXLII [1842].  - 258 p.
9. The Works of Lord Byron. A new, revised and enlarged edition, with  illustrations. Poetry. Vol. III. / Edited by Ernest Hartley Coleridge.  -  London: John  Murray, Albemarle street, 1900. - XXI+546 p.
       10.  Пушкин А. С.  Сочинения / Комментированное издание под ред. Дэвида М.  Бетеа. Вып. 1: Поэмы и повести.  -  Москва: Новое издательство, 2007.  -  648 с.
        11 .  Казарин В. П.  «К пределам дальным…»: (Очерки путешествия А. С.  Пушкина по Крыму). Вып. 1. -  Севастополь: Ахтиар, 1994.  -  С. 24-32.
       12 . Ботвинник Н. М. Реминисценции из Овидия в стихотворении А. С.  Пушкина «Чаадаеву» («К чему холодные сомненья…») // Вторые Крымские  международные Пушкинские чтения: Материалы. В 2 ч. Ч. 2.  -  Симферополь:  1993.  -  С. 33-34.
       13. Малиновская Л. Н. Семантическое поле Бахчисарайского фонтана («слез»)  в контексте исламской традиции // История и археология Юго- Западного Крыма.  -  Симферополь: Таврия, 1993.  -  С. 174-187 .
        14. Муравьев-Апостол И. М. Путешествие по Тавриде: В 1820 годе.  -  СПб.,  1823.  -  337  с., ил.
        15. Андрейко Е. В. К вопросу о пребывании А. С. Пушкина в Бахчисарае: Из  новых разысканий // Крымские пенаты: Альманах литературных музеев Крыма.  -  Симферополь.  -  № 1.  -  1994.  -  С. 51-56 .
        16. Новикова М. А.  Вчитываемся в «Бахчисарайский фонтан» // Зарубіжна  література: Щотижнєвик. - Київ.  - 2003. -  Червень. - № 24 (326). - С. 1-9. См.  недавнюю републикацию статьи: Благородний вимір наукового подвижництва:  Збірник наукових праць  :[К 100-летию Н. Е. Крутиковой]. - Київ: Наукова думка,  2012. - С. 80-92.
         17. Жирмунский   В. М.  Байрон и Пушкин.  - Ленинград: Наука, 1978.  - 424 с.
8. Андрей Хомченко Лопанская стрелка
Андрей Хомченко 
Лопанская стрелка
В воздухе  Лондон : туман да морось … размытость и призрачность линий,  мягкой пастелью растушёван пейзаж, задником неясные очертания урбанизма,  передним планом река, на расстоянии вытянутой руки  строгий металл парапета,  зябкая сырость лезет за шиворот… колдовское место.
В воздухе  Лондон, но вокруг - если вглядеться  совершенно другой город:  железом крытые крыши, фабричные трубы, из труб расползается дым,  закопченный дымом красный кирпич, - дома викторианской эпохи…
такой, как её понимали в Харькове  -
конюшни в цокольных этажах, угрюмые окна, толстые (не прошибёшь)  стены, промозглые сквозняки подворотен … но туманы, но морось, так легко  обмануться, так просто впасть в заблуждение… колдовское место .
В воздухе  Лондон: туман… одна довольно пикантная дамочка аккуратно  сморкнулась в платочек и я такой в плаще, с поднятым воротником, интересный,  невозможно загадочный , -  мы стоим на Лопанской стрелке а перед нами, шлёпая  лопастями колёс медленно движется по реке пароход . Уже скоро его пассажиры  забудут об оставленных на берегу детях, - и, конечно, о жёнах, и, без сомнения, о  мужьях, - 
станут веселы и беззаботны, снимут с пальцев обручальные кольца положат их в сейфы и ридикюли, спрячут до лучших времён , -  скорее всего,  навсегда.
Ведь лучшие времена не наступят, - что может быть лучше? - солнце,  парусиновые шезлонги, бесплатная выпивка, море еды, по морю плывёт пароход,  да-да, уже море, вокруг лазурь, в лазури раскормленные чайки,
- мы прозевали этот момент: Капитан в ослепительно белой форме  крикнул в рупор «Отдать концы» и проворные морячки отдали концы, мы плывём  без концов,
И нет ни конца, и ни края - лишь безбрежная синева…
Сто пятьдесят юных девушек выстроились у борта и мечтательно смотрят  вдальсвежий ветер ласкает их кудри, треплет им локоны, ерошит короткие  стрижки - белые платьица с синей каймой взмывают подолами - полощутся ленты  на бескозырках матросов - и чайки в небесной лазури, у-а, у-а, 
орут, хватают клювами на лету трофеи - искрошенный девами хлеб  впопыхах, торопливо глотают… - я и сам больше всего на свете люблю поесть .
- Это потому, что вы не знаете других удовольствий, - довольно пикантная  дама прячет в сумочку пользованный платок, в глазах её преступная поволока,  оркестр играет красивую музыку, мы на корме, одни, в креслах, закутавшись в  пледы,
стюард не замедлил принести грог, я сделал глоток и произнёс:
- Отчего же? - пузырьки поцелуев, журчание разговора, мне всё это  знакомо, и дым в женских глазах, и сияние лунных дорожек на агатовой глади  моря, ром будит воспоминания о прошедших днях, а среди них - уверяю Вас -  случались прелестные деньки ,
великолепные деньки  и не менее восхитительные ночки, - мне есть что  вспомнить, хотя бы из книг
- А давайте познакомимся ближе, - она качнулась ко мне, и я вдохнул её  ароматы, пахло добычей, не печальной говядиной, нет, - куском мяса хорошей  прожарки, бифштексом, на который тянет немедля наброситься со столовым  ножом неудержимо.
- Насколько ближе? - трудно глотнул слюну.
- Настолько насколько ты можешь себе представить .
… ну, за этим не заржавеет… Мы пересекаем экватор.
Сто пятьдесят юных девушек разоблачаются из одежд , будто богини, будто  весталки, будто сборная страны по синхронному плаванию, разом оказываются в  бассейне, - брызги, хохот, соблазнительная нагота купальных костюмов  - ах,  златокудрые нимфы,
образцы всех  оттенков -  от спелой пшеницы до червонного золота -  золото… кому нужно золото… мне нет, - чахни потом над ним .
Я демиург, я творю свой собственный мир, в этом мире присутствует   довольно пикантная дама, я касаюсь её руки…
Цепь замкнуло. Токи пронзили нас, но не больно.
… ошарашенные глаза, расширенные зрачки, - я же чувствую: это не  прихоть, не сиюминутная блажь организма, - как минимум, это любовь…
О, любовь! 
эти упоительные моменты эти миги - миг-29 , миг-31  фигуры высшего  пилотажа… дама сморкнулась и скрылась в тумане…  
- исчезла -
и сколько ни вглядывайся, ни чаек, ни пароходов: на заднике город,   растушёванный мягкой пастелью, за парапетом река, в ней воробью по колено , -  в  воздухе Лондон, и зябкая сырость лезет за шиворот :
Уж не привиделась ли она Не примерещилась?
… мало ли что может почудиться в этих туманах… 
Из туманов вдруг крикнули пароходы, и чайки заплакали, затосковали У-а,  у-а…
колдовское место.
9. Вениамин Кисилевский СНАЙПЕР
 Вениамин Кисилевский
                                                              СНАЙПЕР
Выбор у Векшина был невелик: пределы области на Западной Украине, где  жил он и закончил медицинский институт, или Восточно-Сибирская железная  дорога.  С той существенной разницей, что в первом случае место будущей работы  назначила бы ему институтская распределительная комиссия, а во втором ждал бы  его один из небольших городов по ходу огромной сибирской магистрали,  именуемых в этом ведомстве станциями. И не в том лишь дело, что были у него  весомые причины предпочесть далекий, холодный, неведомый и непредсказуемый  край какому-нибудь дальнему  гуцульскому селению. Молод был, куражлив,  семьей не обременен крепко веровал в свою удачу - отчего бы не рискнуть, мир  поглядеть, себя показать. В конце концов, не все и не навсегда же концы обрубал  -  через два-три года, а то и раньше, если там не сложится, домой, даже не отработав  положенный срок, вернется.  Не по закону это, конечно, но и не такой уж  криминал, многие этим грешили, всем с рук сходило. 
В одном мог не сомневаться, знал по опыту своих предшественников: за эти  пару-тройку лет столько будет там у него хирургической практики, сколько в  здешней захудалой сельской больничке - а на что-либо другое рассчитывать ему не  приходилось  - за десяток лет не наберется. И вернется он в свой город не  подмастерьем, обучившимся лишь крючки держать да зашивать, если доверят,  кожу в конце операции. Другие там возможности, другие перспективы. Поискал  на карте город между Красноярском и Иркутском, заглянул в  железнодорожный  справочник, выбрал глянувшийся названием Боготол и стал собираться в дорогу.  Вооруженный свежеиспеченным дипломом, в котором значилось, что он, Векшин  Михаил Аркадьевич, закончил в 1966-ом году лечебный факультет  мединститута и  решением Государственной экзаменационной комиссии имеет право заниматься  врачебной деятельностью.  Потом  оказалось, что в Боготоле хирурги не нужны,  предложили ему другую, подальше на Восток, станцию с не менее достойной, на  полтораста коек больницей и, главное,  с опытным, умелым - справки навел -  завом хирургического отделения. Что вполне его устраивало. 
И началась у Векшина новая, несравнимая с прежней жизнь. Готов он был к  тому, что многим, конечно же, придется пожертвовать, ко многому, нравится или  не нравится, приспосабливаться, ножки по одежке протягивать, но давалось ему  все это очень непросто. Не однажды, особенно  первое время, довелось ему  пожалеть об опрометчивом своем решении, хотелось бросить все, бежать от  чуждых, неприемлемых порой для него нравов, обычаев, отношений. Не привыкал  к обитанию в общежитии локомотивного депо, куда поселили его, к неприглядной  комнате с пятью хамоватыми машинистами и их помощниками,  большими  любителями выпить и поорать, которые вставали и спать ложились согласно  графику движения поездов, в любое время дня и ночи, покоя не было.  Лишали  сна  и зычные неумолчные голоса диспетчеров, доносившиеся с близкой станции.  Пугала неожиданно быстро наступившая зима, к лютости  и нескончаемости  которой не готов он был в своем семисезонном пальтишке и ботиночках. При  зарплате, едва хватавшей на пропитание. А еще не ожидал он, что так сильно  тосковать будет по невообразимо далеко оказавшимся маме, подруге, по веселым,  остроумным друзьям- приятелям, несравнимым с новыми знакомцами, по  большому, красивому, залитому огнями городу. Хватило бы и одной пятичасовой  разницы во времени, чтобы долго еще чувствовать себя живущим с ними не только  в разных часовых поясах, но и словно бы в разных мирах. Обрыдлая столовская  еда, удручающе  скудные, полупустые магазинные прилавки…
Но если бы только это.  Думал он, что встретят его здесь если не с  распростертыми объятиями, то уж по крайней мере приветливо, радушно, с  хваленым сибирским гостеприимством.  Само ведь собой разумелось приехал к  ним новый молодой врач, которых тут нехватка, симпатичный, неглупый,  добровольно сменивший благодатные украинские земли  на их суровое, бедное,  плохо обустроенное бытие. К тому же холостой и к алкоголю равнодушный -  царский подарок для местных девиц на выданье и озабоченных  их мамаш, тоже не  в минус  Однако же. Нет, какой-либо неприязни или, тем более, враждебности он  не ощутил, но и значимым событием его появление здесь не стало. Сближения с  ним не искали и к себе близко не подпускали. Более того, давали, случалось,  понять, что это он, невесть кто и откуда взявшийся,  должен ценить терпимое  отношение к себе, заслужить его.  Вскоре он понял, что не вызвано это его  личными достоинствами или недостатками. Тут такие, как он, залётки менялись  едва ли не каждый год, не приживались.  В то же хирургическое отделение он,  Векшин, за четыре последних года прибыл уже третьим. В довершение ко всему  пользы от него было с гулькин нос - хирург он пока  никакой, проку от него не  скоро дождешься, возиться с ним нужно, хоть и занимался он на старших курсах в  хирургическом кружке, кое-чему научился. Зав  отделением, в самом деле хороший  хирург, но, как нередко это бывает, дубоватый и с поганым характером, в один из  первых же дней отрезвил его. Сказал, что много их здесь таких перебывало, и он,  Векшин, судя по всему, тоже долго не задержится, поэтому нянькой он быть  ему  не намерен, время и нервы на него тратить Пусть, если желание быть хирургом не  пропадет, сам смотрит, вникает, учится. Себе дороже. Об этом ему никто из  вернувшихся в город из этих краев не рассказывал. Просто не повезло ему, такая  больница и такой начальник достались?
Но со временем все более или менее образовывалось. Через три месяца  перебрался он в «элитную» общежитскую комнату на двоих, делил ее с терапевтом  Геной, парнем из Белоруссии, приехавшим сюда в тот же год. Взявшая шефство  над ними комендантша старалась по возможности скрасить их быт, появились у  них радиоприемник, настольная лампа, электрическая плитка, кое-какая посуда,  шторы на окнах. Приемничек, правда, старенький, плохонький, трескучий, вот  только Китай ловил громко, чисто. Одно из немногих здешних развлечений:  слушать их потешные, примитивные, рассчитанные на каких-то недоумков  передачи. Даже плохо верилось, что готовят их там грамотные, подготовленные  агитаторы-пропагандисты, а не случайные люди. Начинались они словами  «Здравствуйте, дорогие сибиряки и дальневосточники, временно проживающие на  территории великого Китая».В деповской столовой  их уже знали, хотели  накормить повкусней, привечали их магазинные продавщицы, что  немало значило  в те голодные, дефицитные чего ни коснись, особенно в сибирской глубинке ,  годы.  Преимущество врачей в небольшом городке, где почти все друг друга знают  и на всякий случай сводят с медиками знакомства. Жизнь постепенно  налаживалась, делалась привычной, да и профессионально он созревал :грыжи и  аппендициты оперировал уже не только ассистируя, иногда и самолично, лишь  под присмотром операционной сестры. Вел прием в поликлинике, тоже вроде бы  неплохо получалось. Чуть потеплел к нему и зав  отделением, удостоверившись,  что новенький не «отбывает номер»  - учится, старается, фортелей не выкидывает. 
Избрав для себя такую стезю, Векшин даже вообразить себе не мог, с какими  встретится здесь проблемами. С тем, например, что среди местных жителей  окажется так много бывших заключенных, со всеми отголосками мышления и  поведения, обретенными за решеткой.  В подавляющем большинстве были это, как  узнал он потом,  люди, по каким-либо причинам побоявшиеся или не пожелавшие,  отбыв срок, возвращаться на родину. Женились на местных, обживались тут,  обзаводились хозяйством. Все, как правило , - охотники, у каждого ружье, за  которое нередко хватались они в пьяных разборках, не опьянев даже, а обезумев от  немыслимой дозы выпитого отвратительного местного свекольного самогона,  который гнали тут чуть ли не в каждом доме. А почти у каждого парня стоял во  дворе мотоцикл - не имевший его считался каким-то неполноценным, уважения,  особенно девического, не заслуживал. И гоняли они вечерами на этих ревущих, со  снятыми глушителями железных колымагах  с визжащими девчонками за спиной,  пьяные, безбашенные, по темным, ухабистым улицам, бились, калечились  нещадно. Так что работа у хирургов, а было их в больнице, Векшина считая,  четверо, не переводилась, и днем, и ночью. Из-за ужасной, ржавой здешней воды -  оставшаяся вечером в стакане, утром приобретала она буроватый цвет, на дне  осадок с палец толщиной - страдали печени и почки, воспалялись и плодили  камни. А уж болезни щитовидной железы вообще не переводились. Вот уж к чему  совершенно не был готов Векшин, пересекая на поезде две трети страны и дивясь  гигантским необжитым просторам, дико заросших темными лесами, жесткими  кустарниками, скудными травами, первобытными каменистыми  грядами. Зато  надежды его на щедрую хирургическую практику оправдались с лихвой. Было к  кому и к чему приложить руки.
Но менее всего ожидал Векшин, какой еще, кроме стационарно- поликлинической, деятельностью придется ему заниматься. Он давно перестал  удивляться  такому множеству здесь бывших зэков. Не зря расположенная  неподалеку станция называлась Решоты  - одно из первых российских селений,  куда свозились каторжники, осужденные на длительные сроки заточения. Те  самые места «столь отдалённые». Не знал он, что почти весь Енисей вплоть до  самого Ледовитого океана  в колючей проволоке : владения скорбно знаменитого  Краслага. Как и не знал, не мог знать, сколько в его узилищах болеет и мрет  заключенных. То есть понимал, конечно, что в тюрьмах, в лагерях, в условиях  далеко не курортных, люди должны и хворать, и уходить в мир иной в количествах  заметно превышающих минздравовские среднестатистические данные, само собой  это разумелось.  Но когда пришлось ему вплотную столкнуться с этой напастью,  ужаснулся он всему увиденному и услышанному. 
А столкнуться пришлось потому, что начали включать его во врачебные  спецбригады для консультативного приема в зонах Краслага. В бригаду входили  обычно три врача, состав менялся в соответствии с  возможностями и запросами.  К примеру, хирург, терапевт и дерматолог, или хирург, гинеколог и окулист. Их  приезд загодя согласовывали, встречали, сопровождали, выделяли помещение для  осмотра. Заходили к ним на прием по терпеливой очереди, некоторые в  сопровождении надзирателей, иногда на носилках. Проблема отягощалась тем, что  своих врачей там вообще зачастую не было, или куролесил какой-нибудь  спившийся лекарь, давно позабывший все азы медицины . Поэтому оказать кому-  нибудь при надобности квалифицированную, тем  паче неотложную врачебную  помощь было попросту некому. А по неведомо кем писаному закону получившие  срок доктора не имели права заниматься там лечением, в лучшем случае  назначали их санитарами. Врачей в такую выездную бригаду выделяла, конечно,  не только векшинская отделенческая больница, но и другие, по разнарядке. К  счастью, врачей из «железки» вызывали реже, чем «городских», меньше  доставалось.
К счастью - потому что каждая такая поездка была для докторов, особенно  молодых, непривычных, тягостным испытанием. Прежде всего - из-за скудных, а  чаще вообще отсутствующих возможностей кому-то действительно помочь, хотя  бы более или менее подлечить  если уж не вылечить. В большинстве случаев  помощь ограничивалась постановкой диагноза, выпиской медикаментов  и  рекомендациями. При том, что знали хорошо знали почти нет шансов, что  бедолагам этим станут приобретать назначенные ими лекарства проводить  необходимый курс лечения. Разве что переведут на работу полегче, дадут  отдохнуть несколько дней, подкормят. Удачей было переправить его в тюремную  больницу, и большим везением - в больницу не  милицейскую, если начальство  снизойдет, посодействует. Обычно - когда требовалось неотложное хирургическое  вмешательство, невозможное без технически оснащенной операционной и  последующего выхаживания. 
Сложности возникали на каждом шагу, самые неожиданные, об одной из них  Векшина заранее предупредили. Среди зэков немало было умельцев высочайшего  класса, талантливых актеров, умевших симулировать какое-нибудь заболевание до  того убедительно, что разоблачить их вряд ли сумели бы даже очень опытные не  только врачи, но и психологи. Не говоря уже о том, что порой кое-кто их них  прозрачно давал понять доктору, что лучше бы тому не очень-то усердствовать,  может нарваться на большие неприятности. И вообще вся эта жуткая атмосфера,  исковерканные людские судьбы, все эти лица, голоса, запахи впечатление  производили донельзя гнетущее, долго потом не выветривались из памяти и  сознания. 
Когда Векшин впервые оказался в этом замкнутом инопланетном  пространстве, когда впервые лязгнул за его спиной тяжелый засов и вдохнул он в  себя эти лагерные миазмы, явственно ощутил он, как вдруг тесно стало в груди и  противно заныло под ложечкой. Сам себе не смог бы объяснить, что это было: не  испуг, не тревога, не отвращение или отчуждение - скорей всего, неодолимое  желание оказаться сейчас подальше, не касаться, не знать. Потом худо-бедно  приспособился, так остро не реагировал, научился созерцать эту ущербную  лагерную жизнь всего лишь с опасливым любопытством .  Ужасны были женские  лагеря. Навсегда запомнилось первое посещение. Тогда в бригаде  с ним был еще  один мужчина, терапевт Гена. Двор, который они пересекали, пустовал, но на  всякий случай сопровождали их три женщины из охраны. А за окнами,  забранными толстыми железными прутьями, бесновались женщины. Отталкивая  друг дружку, липли к решеткам, тянули руки, орали, звали, смеялись, улюлюкали,  грязно матерились. 
Но была одна зона, куда Векшин ездил если не с удовольствием, то по  меньшей мере без обычного нежелания. Знаменитая «девятка».Знаменитая тем,  что сидели там в большинстве осужденные на длительные сроки за тяжкие  преступления, и славилась она жестким режимом. А начальствовал там  подполковник Володя, с которым Векшин свел знакомство. И с ним, и с женой его  Катей. Катя исполняла обязанности врача, хотя к медицине имела самое  косвенное отношение. Когда-то в педагогическом институте, где училась на  филфаке, прослушала она  курс лекций по медицинской подготовке. Там парням  на случай войны отводились часы для обучения военному делу, а девчонкам  прививали сестринские навыки. И даже вручали потом какие-то  проштампованные справки. Польза от такой подготовки была аховая, разве что  научились девочки накладывать жгут при кровотечениях, делать повязки и  пользоваться одноразовыми шприц-тюбиками. Понятие о врачевании Катя имела  самое отдаленное, но в ее кабинете стоял шкафчик с медикаментами, где на  разных полочках, чтобы не путались, хранились таблетки «от головы», «от  живота», «от сердца» и прочее в том же духе. Всё ж лучше , чем ничего.
Знакомство с Володей состоялось в первое же посещение Векшиным этой  зоны. Во дворе увидел он идущего навстречу худого, заросшего неряшливой  полуседой щетиной мужчину в замызганном ватнике, с помойными ведрами в  руках. Маломальской опрятностью немногие здесь отличались, но этот больно уж  был непригляден. Взглянув на него, Векшин сначала не поверил своим глазам,  присмотрелся внимательней - и понял, что не заблуждается, не мерещится ему.  Это действительно был Грач. Профессор Грач, Богдан Романович, зав  кафедрой  нервных болезней. Бывший.
Векшину не довелось у него поучиться, потому что был он тогда на четвертом  курсе, а цикл неврологии проходили на пятом. Но , конечно же , прекрасно знал  профессора Грача. Как и все студенты, с первокурсников начиная. Богдан  Романович без сомнения был самой колоритной личностью, и не только в  студенческой среде. Самый молодой  в институте доктор наук, получивший  кафедру в тридцать с небольшим лет, что в медицинских кругах уникальное  явление, знаменит он был не только этим. Внешностью тоже обладал  незаурядной: высокий, спортивный, хорош той неотразимой мужской красотой,  что более всего пленяет женщин - волевое, крупной лепки лицо, черные, без  блеска, глаза белые изящные руки. Но едва ли не главной его  достопримечательностью была роскошная, до плеч,  волнистая  черная грива какой во всем городе похвастать могли единицы, а уж в чопорном медицинском  профессиональном  клане - вряд ли один-другой на всю Украину. Надо ли  говорить, что почти все институтские девчонки, особенно пятикурсницы,  проходившие у него цикл нервных болезней, кстати сказать, одну из  труднейших  для изучения дисциплин, тайно или откровенно были влюблены в него. Чем - большой тайной ни для кого это не было - профессор Грач иногда не пренебрегал.
Но это еще не всё. Был Богдан Романович бесконкурентным законодателем  мод. Способствовало этому и то, что имел он возможность, редчайшую даже для  самых заслуженных, именитых деятелей, бывать за рубежом на различных  конференциях и симпозиумах, включая туманные недосягаемые капстраны. И,  соответственно, покупать там вещи, какие даже в самых дорогих комиссионках  чудом сыщешь. На Грача глядя, можно было постичь, что сейчас модно в Европах,  каких цветов и кроев носят пиджаки, какой ширины и длины брюки, какой  расцветки и формы галстуки, толщины подошвы, вплоть до самых мелких  аксессуаров мужской современности и неотразимости. И не только постичь, но и  стараться в меру сил и возможностей этому соответствовать, оправдывая давнюю  русскую поговорку о хитрой на выдумку голи. Не тайной для всех было и кое -что  посущественней. Жил профессор Грач в красивом особняке в престижном районе,  чем тоже похвастать могли лишь избранные, и собирались там у него развеселые  компании таких же избранных друзей. Об этих лукулловых пиршествах ходили  легенды, пусть и никто несмог бы с уверенностью сказать, насколько они  достоверны. Ничего, вообще-то, такого уж зазорного - Грач был не женат,  обязательств ни перед кем не имел, тем более что многие блюстители нравов  сочли бы за честь быть туда приглашенными. Но прежде всего, говоря о Романе  Богдановиче, надо бы сказать, что был он специалистом высочайшего класса,  работы его печатали крупнейшие зарубежные журналы, нередко вызывали его для  участия в консилиуме в Киев, случалось, что и в Москву.
И вдруг рухнуло для него всё, в одночасье скатилось в пропасть. Кто-то  позвонил в милицию и сообщил, что в особняке по такому-то адресу творится  разнузданная оргия, участвуют в ней малолетки. Концовка этого анонимного  звонка сыграла решающую роль. Попала в самую сердцевину. Как раз в это время  разгоралась в прессе бурная кампания по борьбе с совращением малолетних,  вызванная  недавним громким уголовным процессом. Посланный туда  милицейский наряд в самом деле обнаружил там не малолеток, конечно, но одну  девчонку, не достигшую совершеннолетия. Влип Богдан Романович крепко, угодил  под раздачу. Не помогли ему ни  медицинские заслуги, ни знакомства заоблачного  уровня, ни влиятельнейшие пациенты, кое-кто из которых обязан ему был не  только здоровьем, но и жизнью, не смогли защитить именитые коллеги. А может  быть, об этом тоже поговаривали, и не хотели  защитить его - молодого,  даровитого, успешного, кумира институтской молодежи. Дело получило широкую  огласку и в центральной прессе, обратного хода уже не имело. Был  взбаламутивший весь город показательный судебный процесс, Богдану  Романовичу дали десять лет .
И вот  увидел его Векшин посреди лагерного двора, едва узнаваемо  преобразившегося, в таком непотребном виде, с этими погаными ведрами.  Поспешил он встретиться со здешним начальством, спросил у подполковника,  которого не знал еще и не называл Володей, зачем он приглашает к себе каких-то  местных врачей, когда есть тут у него знаменитый профессор, ученый с мировым  именем, о чьей консультации  лишь мечтать могли простые смертные. Может  быть, товарищ подполковник просто не знает об этом?
Товарищ подполковник знал. Знал и то, о чем понятия не имел Векшин. О том,  что неведомыми путями заключенные всегда узнают, какое приходит к ним  пополнение. Досконально о каждом. Информация эта поступает раньше его  появления здесь, в соответствии с ней привечают его и определяют ему место  согласно незыблемой лагерной иерархии. И что- то изменить потом  невозможно,  не докажешь ничего и не поправишь. С Романом Богдановичем случилась беда.  Недавно прилетела сюда молва, что он «сука» - человек, закладывавший своих  собратьев по несчастью в обмен на подачки и послабления. Володя даже не знал,  насколько это  справедливо, не было ли здесь какой-то чудовищной ошибки, но  все равно изменить что-либо не в его было власти. А Грач ни на что  больше не мог  уже претендовать, со всеми проблемами заполученной репутации, с пресловутым  «местом у параши», презрительным отношением к себе и всеми обидами,  большими и маленькими. Само собой, ни о каком врачевании тут он и во сне  помышлять не мог, даже  санитарское поприще было для него недостижимо.
Вскоре однако , Векшину удалось сотворить невозможное. И то лишь потому,  что Катин отец был крупным партийным чиновником, посодействовал. Грача в  виде исключения перевели  внештатным ординатором в тюремную больницу,  жизнь его разительно преобразилась. Векшин же настолько сдружился с Володей  и Катей, что наведывался к ним уже по собственной инициативе. А те ждали его  всегда с нетерпением. Дело в том, что Володя с Катей  были большими  любителями преферанса, а нужного для игры третьего здесь не находилось.  Векшин и сам любил поиграть, к тому же скрашивал свою небогатую событиями  нынешнюю жизнь. 
Привлекала его не только игра. Не менее занятными были Володины рассказы  о лагерной жизни, зачастую просто с фантастическими сюжетами, в правдивости  которых усомнился бы, если бы рассказывал кто-то другой. А рассказчик Володя  был отменный Векшин несколько раз предлагал ему записывать эти истории,  книгу издать. Бестселлер получился бы ломовой, но Володя лишь посмеивался да  отшучивался. Подогретый его интересом, Володя иногда припасал для него еще и  встречи с самыми интересными своими подопечными -знаменитыми аферистами  и мошенниками известными деятелями науки и культуры, маньяками и убийцами,  было даже несколько людоедов.  Приглашал их к Векшину якобы для осмотра или  навещал в бараках. Поражало Векшина, что немало среди них было  женщин, в  большинстве своем молодых и привлекательных. Однажды видел там Векшин  девушку просто неземной красоты. Она, как он догадывался, была тут на особом  положении, потому что дозволено ей было носить длинные, почти до пояса  волосы. Она, когда они с Володей вошли, глядела в окно, стояла к ним спиной.  Векшин подивился золотистому, не желтому, не рыжеватому, именно золотистому  цвету ее волос. А когда она обернулась, увидел глаза, каких никогда прежде не  встречал и не подозревал, что такое вообще возможно - длиннющие, чуть ли не от  самых висков, и чистой, беспримесной синевы.
Не таких прелестниц, конечно, но просто красивых девушек было там почему- то необъяснимо много. Векшин даже подтрунивал над Володей, что тот не без  умысла собирает у себя столько симпатичных девиц. И не менее удивлен был  Володиной отповедью. Как-то раньше это не приходило ему в голову. Впрочем, он  никогда и не задумывался  над этим. Многие из этих девушек росли на убогих,  заброшенных городских окраинах, где, как водится , заправляет кучка местных  хулиганов, во главе с ушлым вожачком. Хорошенькую девчонку замечали, когда  она еще только начинала созревать, и ее судьба если не в девяти случаях из десяти,  то уж в пяти точно была предрешена. Вожачок «клал на нее глаз» - и дальше  сюжет развивался по одному и тому же сценарию. У чужаков - мальчишек, а  потом и ребят постарше быстро пропадала охота  не только поухаживать за ней, но  и просто погулять, домой  проводить. Лупили их со знанием дела, обычно хватало  одного такого внушения, чтобы дорогу сюда позабыли. Каких-либо шансов  сопротивляться, управу на обидчиков искать у девчонки практически не было.  Разве что защитник у нее находился этой шайке не по зубам. Ставили ее перед  выбором: или в дружки тебе вожачок, или вообще никого. 
И вот тут-то самое казалось бы нелогичное и вершилось. Девочке начинал  нравиться вожачок - удалой, рисковый, бывалый, верховодящий всеми  остальными.  Льстило ей, что выбрал он ее среди других, подружки завидовали.  Везло, если были это всего лишь дворовые хулиганы  неизбежные издержки  времени, места  и возраста. Но в тех же девяти случаях из десяти эти маленькие  подонки, начиная с чужих карманов, ларьков и киосков, быстро докатывались до  бандитских налетов и грабежей, а потом, обнаглев и озверев от безнаказанности,  до убийств. А девочка, которую вожачок потехи  ради взял однажды с собой,  чтобы постояла «на атасе», пока взламывают они табачный ларек, незаметно  втягивалась в эту опасную, шампански  пенящуюкровь и нервы игру, дивясь своей  отчаянности, своей причастности к этой таинственной, не каждой девчонке  даденой жизни. Отравлялась искушением за какой-то час-другой заполучить  столько, сколько ее захиревшим полунищим родителям за месяцы не светит, иной  жизни уже не представляла себе С предсказуемым и неотвратимым раньше или  позже  возмездием, во что не верилось ей и верить не хотелось.
Говорил это Володя явно в отместку за игривые векшинские намеки, ерничал,  что не учат их в институте основе основ - некнижной, житейской психологии, без  которой хваленой их  медицине грош цена, потому и столько вокруг бездарных  врачей, ничего, кроме нескольких зазубренных симптомов и рецептурных  прописей не знающих и не желающих знать, насмотрелся он на этих эскулапов.  Ичто с характером у них проблемы по той же причине: когда по-настоящему  проявить его нужно, кишка оказывается тонка, пасуют. А затем вдруг, в сомнении  потеребив кончик носа, спросил вдруг, хочет ли Векшин поглядеть, как  приводится в исполнение приговор. 
- В каком смысле? - не понял  Векшин.
- В том самом, - ответил Володя. - Сегодня как раз у нас день такой, подгадал  ты. 
- К стенке, что ли, ставят? - догадался Векшин.
- Не к стенке. Если желание такое есть, можешь сам увидеть. Тебе, как врачу,  дозволено.
- Ну… я, вообще-то, не против, - не сразу согласился Векшин.  И даже рискнул  пошутить: - Для восполнения твоего психологического практикума. - А как это -  не к стенке?
- Увидишь, - пообещал Володя. - Между прочим, система у нас гуманная, не то  что вы, хирурги, живодеры…
Он потом тысячу раз пожалел об этом  своем согласии. Он, с первого курса  кромсавший трупы, изучая анатомию, не однажды сталкивавшийся со смертью за  годы учебы в институтских клиниках, успевший встретиться с нею и за время  своей недолгой работы хирургом. 
Володя все же по дороге счел нужным подготовить Векшина к предстоявшему  испытанию.  Система, просвещал его Володя, в самом деле была гуманная, если,  конечно, уместно тут было это слово. Во всяком случае, человек, приговоренный к  смерти,  не ведал, когда, в какой момент оборвется его жизнь. Хоть и знал он, что  смертной кары ему не избежать, поневоле готов был к ней, если, опять же,  возможно к этому быть готовым. Та же доказывал Володя, психология. Вот только  ждать этого рокового  дня приходится месяцами, а то и годами, кому-то ожидание  это пострашней, невыносимей любой казни, люди сходят с ума, накладывают на  себя руки, кому-то дорога каждая секунда длящейся жизни, надеются неизвестно  на что
Это был длинный узкий коридор, в дальнем конце которого была дверь в  обычную комнату. Приговоренного  несколько раз водили по этому коридору в эту  комнату, где нужно ему было то дать какие-нибудь дополнительные показания, то  подписать  какую-нибудь бумажку. Он привыкал к таким хождениям, никакой  опасности для себя в них не чуял. И в один из дней в этом коридоре жизнь его  обрывалась. За колонной поджидал его снайпер, у которого было там  пристреленное место. И когда смертник подходил к нему, снайпер спускал  курок…
Векшин, томившийся, обливавшийся омерзительным липким потом в  ожидании развязки, увидел и услышал, как треснул череп и выплеснулась из него  на крашеную зеленой масляной краской стенку кровянистая мозговая слизь,  медленно поползла вниз. Смертник рухнул на пол, тут же подбежали двое с  ведром и носилками, быстро  смыли тряпкой со стены шевелившую жуткими  щупальцами кровавую медузу, засунули труп в брезентовый мешок, бросили на  носилки и унесли.
Он знал, что казнили изверга, на черной совести которого было больше  десятка изнасилованных им и жестоко потом убитых мальчишек, сам   недрогнувшей рукой подписался бы под смертным приговором этой нелюди. И  никакой жалости до последнего мгновения не испытывал к немолодому уже  мужчине, шедшему по коридору, опустив голову, с заложенными за спину руками.  Поражался его обыкновенному, без каких-либо порочных следов лицу,  неожиданным очкам на приплюснутом носу, словно бы недостоин тот был даже  этого. Но то, как просто и  страшно , в один миг оборвалась на его глазах  человеческая жизнь, этот прилипавший к стене кровянистый человеческий  студень…
Он с трудом сумел погасить рвавшийся наружу приступ тошноты, облокотился  на стенку, не надеясь на ослабевшие ноги. И выглядел, судя по всему, плоховато,  потому что Володя поддержал его за плечо, тревожно спросил:
- Ты как, Миша?
- Ничего, нормально, - пересилил себя Векшин. - Давай уйдем отсюда,  дышится тут как-то…
Сразило его не только зрелище состоявшейся казни. Не меньше - что  снайпером была женщина. Молодая еще, чуть за сорок по виду, симпатичная  женщина, чернявая и темноглазая, с открытым, чуть скуластым лицом. Та же  логика - будто она, занимаясь таким жестоким, тем более для женщины ремеслом, обязательно должна быть какой-нибудь образиной. 
Уже потом, когда сидели они  в Володином кабинете и пили  - никогда еще  Векшин не поглощал его с таким желанием - коньяк, разузнал он об этой  женщине. Зоряна - так романтично, оказалось, звали ее - в самом деле женщиной  была необычной. И знаменитой.
- Ты бы видел ее при полном  параде, - говорил Володя. - У нее столько  орденов и медалей, что не всякому вояке сравниться. О ней газеты писали,  фотографии в газетах печатали. Она снайпером на войне была, столько немчуры  ухайдакала, что даже фильм о ней хотели снимать. А она отказалась, наотрез.  Вообще скромности она редчайшей - никогда о своих боевых заслугах не  рассказывает, награды в праздничные дни не цепляет, ж