ТЕКУЩИЙ ВЫПУСК 232 Апрель 2016
ИЗРАИЛЬ ЗАНГВИЛЛ ПЛАВИЛЬНЫЙ КОТЕЛ Виктория Колтунова Михаил Блехман ОЛЕГ  ГОНЧАРЕНКО МОЯ  ДУША – МАЛЕНЬКА  УКРАЇНА… Игаль Городецкий, Израиль Ганна Ліборських Поезії Никита Николаенко Возврат долгов Хелью Ребане СТРАШНАЯ СИЛА Арсеній Троян СЛОБОЖАНЩИНА ГУБИТЬСЯ В ПОЛЯХ: АВТОБУСНО-ДОРОЖНЯ НОТАТКА Нина Турицына  Дети Багеровского подземелья Віктор Васильчук ОСТАННІЙ БІЙ ЗНАЙДЕНЦЯ Анастасія Захаркевич Вірші Сергій ДЗЮБА   Візьму ваш біль
1. ИЗРАИЛЬ ЗАНГВИЛЛ ПЛАВИЛЬНЫЙ КОТЕЛ
ИЗРАИЛЬ ЗАНГВИЛЛ
ПЛАВИЛЬНЫЙ КОТЕЛ
Перевод с английского: Дан Берг
Предисловие переводчика
Заокеанский Сион и романтический вздор
graphic
Израиль Зангвилл. 
Иллюстрация из интернета.
Английский писатель Израиль Зангвилл (1864 – 1926) родился в Лондоне в семье  еврейских эмигрантов из Российской империи. Одаренный юноша  получил  еврейское и английское образование. Карьера Зангвилла отмечена успехами всех  его начинаний: журналист, редактор, поэт, переводчик, писатель,  драматург. 
Активный сионистский деятель, Зангвилл был духовно близок Теодору Герцелю и  держался идеи  земля без людей для людей без земли ”.   Иными словами,  пустынные пространства Канады, Австралии, Уганды, по мнению Зангвилла,  больше годились на роль Сиона, нежели населенная мусульманами  Палестина.  Заглядывая в будущее, Зангвилл в беседе с Зеевом Жаботинским высказался в том  смысле, что будет великой глупостью создавать еврейскую  родину, как страну двух  народов, ибо такое государство станет источником бед и страданий для обоих  соседей. 
Израиль Зангвилл писал на английском языке. Его плодовитому перу принадлежат  романы, пьесы, стихи, публицистика, переводы. Блестящие  произведения о жизни  еврейской бедноты Лондона ( Дети гетто”,  Король шнореров ) принесли  Зангвиллу славу англо-еврейского писателя и почетное  прозвище  Диккенс  еврейского гетто . Эти романы, а также некоторые из его очерков были  переведены на русский язык в конце 19 века. Современному  русскоязычному  читателю Зангвилл известен, как мастер детективного жанра ( Тайна Биг Боу ”).
***
Пьеса  Плавильный котел ” снискала Израилю Зангвиллу непреходящую  популярность за океаном. Взяв названием пьесы известное прежде выражение,  Зангвилл ввел его в широкий оборот и превратил в яркую метафору, метко  выражающую квинтэссенцию превращения разноязычных толп иммигрантов в  единую американскую нацию.  
Семья молодого и талантливого еврейского музыканта Давида Квиксано, главного  героя произведения, погибла в Кишиневском погроме. Давид бежал из  Российской империи в Америку. В Нью-Йорке он встретил русскую аристократку  Веру Ревендаль, тоже иммигрантку. Молодые люди полюбили друг друга,  ветер  американской свободы смел ложные барьеры в их головах, и вот уж Давид и Вера  готовы соединить свои судьбы узами брака – вещь невероятная на  их прежней  родине. 
Перипетии борьбы новаторских и ретроградных идей, юмор и сочная  характеристическая речь многочисленных персонажей – всё это цепко удерживает  внимание зрителей и читателей пьесы. Давид Квиксано славит Америку,  сжигающую в топке плавильного котла старые воззрения и былые страхи  беглецов  из Европы – итальянцев и ирландцев, греков и русских, евреев и армян – всех, кто  добрался до спасительного берега Нового Света. 
Америка представляется Давиду истинным Сионом: здесь, в стране свободы и  равенства наций, евреи отбросят ставшие ненужными архаичные традиции  и  предрассудки и станут, как все, американцами. 
Имевшая оглушительный успех пьеса не избежала упреков. Ассимиляционные  лозунги рассердили еврейских активистов, и, успокаивая их, Зангвилл писал,  что  антисемитизм и религиозные догматы уносят ассимилияцию в туманную даль  времен.  
Вдохновенные речи Давида, горячие и логичные вместе, режут ухо холодного  скептика. Один из английских литературных критиков назвал их   романтическим  вздором .  Вступившись за своего героя, Зангвилл парировал: тот, кто не  представил себе ужас и унижение людей, прятавшихся по  чердакам и погребам,  трепетавших от страха перед ревущей пьяной толпой, тот не поймет  неподдельного восхищения свободой русских евреев,  неисправимых оптимистов.
После первого представления в 1908 году пьеса  Плавильный котел ” была сыграна  на многих театральных подмостках Америки. Она ставилась в  университетах и  колледжах, издавалась в печатном виде, цитировалась политиками, журналистами,  проповедниками. Пьеса оказала неоценимую услугу  нации, напомнив  американцам о высоких мечтах отцов-основателей. 
Пьеса Израиля Зангвилла не устарела. В 2006 году она была вновь сыграна в Нью- Йорке. Думается, что произведение английского писателя представляет  интерес  для русского читателя. Минул век, но стоящая в центре сюжета тема эмиграции не  утратила актуальность для граждан страны, которую покинули  Давид Квиксано и  Вера Ревендаль.
Ради удобства чтения в интернете переводчик осущестил жанровую переработку  пьесы в цикл рассказов. 
                                                                                                             Дан Берг
graphic
Театральная программа к пьесе. 
Иллюстрация из интернета.
1  Первое чудесное превращение
Знаменитый Кишиневский погром в защиту русского народа, царя и православия  замечательно показал миру, как неравно любит своих подданных  Российская  империя. Событие это помогло понять евреям великой державы, что участи  беженцев им не миновать. В начале 20-го века они влились в  европейский поток  парий, и Америка щедро наделяла каждого иммигранта шансом на новую судьбу. 
Учитель музыки Мендель Квиксано живет с престарелой матерью в Нью-Йорке.  Он приютил у себя юного племянника Давида, спасшегося из  Кишиневского  кошмара, взявшего жизни его родителей, братьев и сестер. Редкий музыкальный  дар вчерашнего вундеркинда сулит ему скорую славу. 
Гостиная в доме Менделя соединяет американский дух с еврейским. Над входной  дверью укреплен звездно-полосатый флаг, уживающийся с мезузой на  косяке.  Стена украшена портретами Колумба и Линкольна, и тут же висит картина с  изображением молящихся у Стены плача в Иерусалиме. Стеллаж  отягащен  английскими книгами и ветхими фолиантами на иврите. Центр комнаты занимает  рояль. На покрытом красной скатертью столе высятся груды  нот. 
Мендель расположился в кресле у камина. Голова увенчана черной ермолкой, на  ногах стоптанные домашние туфли, поношенный вельветовый пиджак  помогает  каминному теплу согревать старое тело. Морщины прошлых бедствий на  библейском лице не разглажены надеждой на будущее счастье. 
Раздался стук в дверь. Ожидавщий прихода нового ученика, Мендель поспешил в  свою спальню переодеться. Открывать пошла служанка, молодая  ирландка  Кетлин. Она раздражена недавней ссорой с матерью Менделя. Кетлин распахнула  дверь. Вошла красивая, одетая в дорогие меха девушка.   
 - Я – Вера Ревендаль. Мне нужен господин Квиксано, – отчеканила вошедшая.
 - Который господин Квиксано? – мрачно спросила Кетлин. 
 - Здесь два господина Квиксано?
 - Разве я не ясно сказала, что их два?
 - Я ищу того, который играет.
 - И тот и другой этим занимаются!
 - Оба играют на скрипке?
 - Нет! Старый учит недорослей бренчать на пианино. Молодой, Давид, играет на  скрипке. 
 - Он-то мне и нужен! – горячо воскликнула Вера.
 - Его нет! – прозвучал лаконичный ответ, и Кетлин попыталась выставить гостью. 
 - Не закрывайте дверь! Я из землячества. Я напишу ему записку. 
 - Поторопитесь! Не то мамаша старшего Квиксано писать не позволит: шабис  наступает !
 - Простите, что наступает? – не поняла Вера.
 - Шабис наступает! – вскричала Кетлин, - еврейка, а не знает свой святой день! 
 - Я - еврейка!? Да как вы смеете?
 - О, я страшно извиняюсь, мисс! Вы выглядите, как иностранка, и я подумала...
 - Я – русская! Однако, правильно ли я поняла, что господин Квиксано еврей?
 - Здесь два еврея, мисс! – внесла ясность ирландка. 
 - Неужели это возможно? У Давида такие приятные манеры...
 - Оба и каждый из них! – злорадно разъяснила Кетлин безнадежность ситуации.
 - По-моему, вы всех считаете евреями. Судя по фамилии, Квиксано - испанцы.  
 - Испанцы? Взгляните на молитвенник старухи! – Кетлин показала Вере книгу на  иврите. 
В гостиную вернулся принаряженный Мендель, увидел молодую, богато одетую  даму, которую принял за ученицу. Вера направлялась к двери, собираясь  уйти. 
 - Сожалею, заставил вас ждать. Присядете? – спросил Мендель, указывая Вере на  кресло.
 - Прошу прощения, это ошибка, мне нужен другой человек... я ухожу, -  пробормотала Вера.
 - Могу ли я помочь вам найти его?
 - Благодарю, не хочу вас утруждать, - сказала Вера, пытаясь открыть дверь.
 - Позвольте мне! – воскликнул Мендель и отпер замок. 
 
Изумленная столь обходительным обращением, Вера почувствовала, как тает ее  антиеврейское предубеждение. 
 - Я искала вашего сына...
 - Это мой племянник Давид. Он сейчас в детском доме инвалидов. Играет для  детей.
 - Как благородно! – воскликнула гостья и окончательно рассталась с  предубеждением. 
 - Он делает это бескорыстно, мисс...
 - Ревендаль. 
 - Давид говорил о вас. Он был восхищен, он назвал вас душой землячества!
 - Мы хотим пригласить его вновь играть у нас, - сказала Вера, смущенная  похвалой.
Из кухни появилась госпожа Квиксано, уселась в кресло.
 
 - Чего хочет шикса? – спросила на идиш старая леди, и ответ Менделя  удовлетворил ее.
 - Что говорит ваша мать? – полюбопытствовала Вера. 
 - Она не знает английский – только идиш. Интересуется вами, - ответил Мендель.
 - Можете доложить, что я в полном порядке.
 - Она прожила свою жизнь в России. Я вызвал ее сюда. Она не любит Америку. 
 - А ваш племянник родился здесь?
 - Нет, он тоже из России, спасся оттуда. Он музыкант-самоучка и очень талантлив.
 - И не любит Америку?
 - Наоборот! Он обожает эту страну. 
 - А я хоть и русская, но и я спасалась из России. Останься – и очутилась бы в  Сибири. 
 - Значит, вы революционерка?
 - Можно честно жить в России и не быть революционеркой? Видите, я тоже знаю  беды. 
За дверью раздался шум: молодой голос поет американскую патриотическую  песню. Госпожа Квиксано встрепенулась: “Давидка!” Вошел красивый юноша,  сразу заметил Веру.
 - Мисс Ревендаль здесь! – воскликнул Давид с почтением и восхищением. 
 - Не удивляйтесь, я свалилась с неба, как снег, что на вашем пальто!
 - Я не знал, что вы ждете...
 - И хорошо, что не знали. Иначе маленькие калеки не слыхали бы вашей скрипки!
 - Это дядя сказал вам!
Давид подошел к госпоже Квиксано, нежно погладил ее по щеке. 
 - Ты знаешь, бабуля, я так играл – даже инвалиды танцевали на костылях!
 - Мой Давидка! – любовно глядя на внука пробормотала бабушка и снова  задремала.
 - Не преувеличивай, Давид! – вмешался Мендель. 
 - Я не преувеличиваю! Кто не мог встать, танцевали лежа – руками, головами,  глазами!
 - Вы скажете еще – и кровати танцевали! – смеясь, вставила Вера.
 - Пожалуй! – весело добавил Давид. 
 - Жаль, меня там не было! А вот наше приглашение, - сказала Вера, вручая Давиду  конверт.
 - О, это великолепно, снова играть в землячестве! – воскликнул Давид, прочитав  письмо.
 - Но мы не можем предложить вам гонорар .
 - Это с меня гонорар - видеть счастливых иммигрантов – греков, поляков, евреев,  армян! 
 - Вы тоже были счастливы? – спросила Вера.
 - Будь счастлив – главный американский закон. Здесь бог утирает слезы с  горестных лиц!
 - Довольно, Давид, ты слишком возбужден, - остерег Мендель.
 - Факел свободы указал путь всем страждущим Европы, осветил темные чердаки  России...
 - Прошу тебя, Давид! – настойчивее повторил Мендель. 
 - Я объясняю мисс Ревендаль, что значит для меня Америка! – возразил Давид.
 - Ты можешь объяснить это в своей Американской симфонии.
 
При этих словах глаза Веры заблестели.
 - Вы сочиняете музыку, Давид? – поспешила с вопросом гостья.
 - Ах, дядя, зачем ты... Моя музыка слишком слаба! – смутился юный композитор. 
 - Ваше сочинение вдохновляется духом Америки?
 - Разумеется! Страна наша – это великий плавильный котел, сплавляющий народы  и расы!
 - Не согласитесь ли продемонстрировать отрывок на нашем концерте?
 - Для этого нужен оркестр!
 - Вы на скрипке, я на фортепиано...
 - Вы играете на фортепиано, а я подумал , вы пришли брать уроки! – признался  Мендель. 
 - Я училась в Петербурге, а родом из Кишинева. Какая может быть в Кишиневе  музыка?
 - Кишинев! – вскрикнул Давид.
 - Успокойся, Давид! – бросился к нему Мендель.
 - Какая музыка в Кишиневе – только похоронный марш! Отец! Мать! А... убийцы!..
Давид разразился истерическими рыданиями. Мендель спешно увел его в  соседнюю комнату. Вера побледнела: “Что я сделала? Что я сказала?” Вернулся  Мендель. 
 - Где Давидка? – встрепенулась госпожа Квиксано.
 - Тебе что-то приснилось, мама. Спи! – успокоил ее Мендель. 
 - Его родные были убиты? – хриплым шепотом спросила Вера.
 - Во время погрома. У него на глазах.
 - Нигде жизнь так не оскорбляет и не калечит, как в России. Как он уцелел?
 - Пуля попала ему в плечо. Погромщики думали, он мертв. Это спасло его. 
 - Изверги! Я стыжусь моей страны, - со слезами проговорила Вера.
 - Иногда я боюсь за его рассудок.
 - Никогда больше не упомяну при нем этот город!
 - Ему необходимо учиться, ехать в Германию, - свернул на другое Мендель.
 - Разве поздно? 
 - Нет, не поздно. Вот если бы ваши друзья помогли ему!
 - Мой отец любит музыку. Но нет, он живет в Кишиневе. Впрочем, есть кое-кто. Я  сообщу.
 - О, благодарю вас!
 - Сейчас вы должны идти к Давиду. Мы ждем его на концерте. 
 - Вы так добры, мисс Ревендаль!
 - До свидания, господин Квиксано. Надеюсь, Давид станет новым Рубинштейном!
 - Какой сильный снегопад! – воскликнул Мендель, открыв дверь.
 - Мы, русские, привыкли к этому!
Вера ушла взволнованная. Мысли смешались. “Что он пережил, бедный мальчик!  Еврей! Замечательный еврейский парень! Давид – то был юный пастух с  арфой и  псалмами, певец народа Израиля...”     
2  Второе чудесное превращение
Учитель музыки Мендель Квиксано живет в Нью-Йорке с матерью и с  племянником Давидом. Юноша единственный из всей многочисленной семьи  уцелел в пагубе Кишиневского погрома и бежал к дяде в Америку.
Давид с безоглядным молодым задором верит в живительную обновляющую силу  свободной страны и не приемлет скептицизм старшего поколения своих  домашних. “Скептику нужен фонарь, чтоб разглядеть, блистают ли звезды ” –  думал  о них Давид. Скрипач-самоучка, наделенный выдающимся музыкальным  даром,  он сочиняет симфонию, сталкивая в своем творении мрак старой замшелой  Европы с сиянием надежд Нового света.  
В доме Квиксано прислуживает молодая ирландская девушка Кетлин. Бедняжка  никак не может подладиться к прихотям набожной хозяйки, требуещей  соблюдения в доме еврейских традиций, абсурдных по мнению христианки. И нет  мира меж двумя женщинами. 
 - Черт побери это масло! – взвизгнула Кетлин, выскочив из кухни. 
 -   Будь проклята Америка вместе с тобой! – раздался ей вдогонку голос госпожи  Квиксано.
 - Опять воюют мать и Кетлин... – обреченно вздохнул Мендель. 
 - Не нравится Америка – можете отправляться в свой Иерусалим! - огрызнулась  Кетлин.
 - Даже домработницам мы здесь мешаем... – пробормотал Мендель. 
 - И за сто долларов в неделю не стану служить у евреев!
 - Кетлин! – вскричал Мендель.
 - Ой, я думала вас здесь нет!
 - И поэтому вы смеете грубить моей матери!
 - Она обвинила меня в том, что я положила мясо на тарелку, где лежало  сливочное масло!
 - Вы же знаете, Кетлин, это против нашей веры!
 - Но она лжет! Я положила масло на тарелку, где лежало мясо!
 - Ничем не лучше. Это запрещено у нас. 
 - Тут сам Папа Римский не разберется. Какая бестолковая религия!
 - Вы говорите дерзости. Занимайтесь вашей работой, - сказал Мендель и сел к  роялю. 
 - А я что делаю? Скатерть белую стелю к вашему шабису! 
 - Хватит пререкаться, вы мешаете мне играть.
 - Мне необходимо говорить с кем-нибудь. 
 - Вам платят за работу, а не за разговоры.  “У короткого ума длинный язык  –  подумал он. 
 - Старуха ворчит и придирается. Мясо, молоко, тарелки! Разобью всю посуду, и  конец!
 - Не посуду, а веру вы разбиваете! – заявил Мендель, отвлекшись от нот.
 - Я раньше вела еврейские дома, где мясо и масло уживались в одной тарелке!
Менделю это показалось забавным, он рассмеялся. Кетлин заявила, что на  дурацкий кашрут ей наплевать. Мендель развеселился еще больше. 
 - Я не намерена слушать насмешки от евреев! Предупреждаю о своем уходе за  неделю!
 - Ерунда. Никто не смеется над вами. Терпение, и вы освоитесь с нашими  привычками.
 - У вас у каждого свои привычки. Один соблюдает шабис, другой – нет!
 - Делайте, как хочет моя мать, этого будет достаточно. 
 - Я не понимаю ее тарабарщину. Пусть говорит по-английски, как христианка!
 - Если у вас такое на уме, вам лучше здесь не оставаться! – рассердился Мендель.
 - Я ухожу немедленно!
 - Вы не имеете права!
 - Имею! Можете оставить себе мою зарплату!
 
Звонок в дверь прервал приятную беседу. Явилась Вера Ревендаль с намерением  пригласить Давида выступить с концертом в их землячестве. Затем  пришел Давид.  Приглашение было с радостью принято. Нечаянно брошенное Верой замечание о  ее родине, городе Кишиневе, напомнило Давиду о  пережитой трагедии. С ним  сделалась истерика. Уняв племянника, Мендель собрался уходить.
 - Куда ты, дядя?
 - А куда мне идти в канун субботы? В синагогу!
 - Ах, дядя, как ты привязан к старым традициям!
 - Нам нельзя терять точку опоры, дорогой мой Давид.
 - Тогда зачем ты в Америке, а не в Палестине? 
 - Мне некогда объяснять, - гневно ответил Мендель и исчез за дверью. 
Из своей комнаты вышла Кетлин. По одежде видно было, что она собралась  уходить. В одной руке чемодан, в другой – зонт. Давид с удивлением  посмотрел на  нее. Он не застал решительную ссору, случившившуюся между дядей и Кетлин, и  не знал о ее намерениях. 
 - Вы выходите в такую ненастную погоду?
 - А кто меня остановит?
 - У вас поручение? Давайте, я выполню его!
 - Довольно с меня поручений! Я ухожу совсем!
 - Кто вас гонит?
 - Ваша богобоязненная бабуся меня вконец извела!
 - Что могла сделать бедная женщина, которая...
 - Я положила масло на мясную тарелку, я смешала посуду, я.. .
 - О, я понимаю, Кетлин! Но она привыкла к этому с детства. Ее отец был  раввином.
 - Это кто? Священник?
 - Что-то вроде. Ее муж сидел над святыми книгами. Она сама справлялась с домом  и детьми.
 - Муж святоша... Как тяжело одной! 
 - Он умер. Дети покинули ее. Она осталась без средств к существованию. 
 - Одинокая старость всем бедам беда. Несчастная старая леди...  
 - Не такая уж и старая. Она вышла замуж в пятнадцать лет. 
 - Бедное юное создание...
 - Она была ангелом. Ухаживала за больным, прислуживала умирающему.
 - И не боялась?
 - Она ничего не боится. Она боится только за меня. 
 - Святость во плоти! 
 - Она так добра ко мне! Я помню ее пасхальный пирог, мацу, смоченную  изюмным вином...
 - О, мацу я знаю! Восхитительный вкус со сладким вином!
 - Дядя купил ей билет до Америки. Но она одинока и несчастна в непонятной ей  стране. 
 - Ах, мистер Давид! – в расстроенных чувствах воскликнула Кетлин. 
 - В этот субботний вечер она будет сидеть одна, смотреть, как убывает огонь в  камине.
 - Ах, мистер Давид!
 - Камин остынет. Дрожа, она поплетется в свою комнату, печальная, с мыслями о  смерти. 
 
Жалостливое сердце Кетлин не выдержало, она разрыдалась. 
 
 - О, мистер Давид! Я не буду смешивать посуду! Клянусь, не буду!
 - Конечно, Кетлин. Спокойной ночи.
 
Кетлин яростно сорвала с себя пальто, скинула шляпу, бросилась к камину –  поддержать угасающий огонь...   
 
  
3  Веселый Пурим
Юный скрипач и начинающий композитор Давид Квиксано эмигрировал из  России в Америку и поселился в доме Менделя, своего нью-йоркского дяди.  Давид –  музыкальный самородок. Это вместе и радует, и тревожит Менделя. Он  мечтает, чтобы одаренный племянник достиг музыкальной славы, а не  повторял  бы его серую карьеру ординарного дирижера и учителя музыки. Мендель хочет  отправить Давида в Германию – овладевать искусством  композиции. 
Вера Ревендаль, душа русского землячества в Нью-Йорке, обрела за океаном  убежище от гонений царских властей. Случай свел ее с Давидом, и она  пригласила  его выступить с концертом в ее епархии. 
Ирландская девушка Кетлин прислуживает в доме Менделя. Рвением и трудами  она освоила малопонятные для христианки иудейские традиции и кашрут. 
Обаяние Давида совершило чудесные превращения в головах женщин. Вера и  Кетлин быстро, безболезненно и необратимо расстались с антиеврейскими  предрассудками. 
 - Давид! – взывает Мендель, пытаясь привлечь внимание юноши.
 - Минутку, минутку, дядя! – восклицает племянник, погруженный в  сочинительство.
 - Давай поговорим серьезно наконец !
 - Наконец? Да, да… я обдумываю финал симфонии. Сейчас я раб вдохновения !   
 - Добрая новость, Давид. Мисс Ревендаль приведет кое-кого, и...
 - Потом, дядя... – рассеянно обронил  увлеченный творец .
 - Давид, есть надежда, что тебя пошлют учиться в Германию!
 - Я видел, как дети солютовали нашему флагу! – выкрикнул Давид, записывая  ноты. 
 - В молодости и мне казалось, что весь мир ликует вместе со мной...
 - Я слышал голоса детей, покинувших страны тирании! У меня слезы стояли в  глазах!
 - Боюсь, только у тебя.
 - Эти еврейские дети вырастут американцами! Свободными людьми!
 - Давид, я просил тебя быть серьезным. Ты хочешь, чтобы твою музыку знал мир?
 - Весь мир и на все времена!
 - Но ты же не думаешь, что это придет без серьезного образования?
Очередная попытка Менделя была прервана появлением Кетлин. Она несла  поднос, на котором горомоздились и источали сладкий запах всевозможные  гоменташи. Лицо ее украшала маска в виде огромного карикатурного носа. 
 - Что это значит, Кетлин? – в изумлении воскликнул Мендель.
 - Ах, простите..., - сказала Кетлин и сняла маску, - я хотела ободрить хозяйку, она  грустит...
 - Грустит? – переспросил Давид.
 - Разумеется, ведь сегодня наш Пурим! – пояснила ирландка.
 - Сегодня Пурим... – протянул Мендель.
 - Однако, в Пурим надо веселиться, ведь это – как ваш карнавал! – пояснил  служанке Давид.
 - Вы не празднуете карнавал, оттого она и печальна, - попеняла Кетлин. 
 - Кто помнит Пурим в Америке... – с горечью произнес Мендель.
 - Я купила носы для всех, а они валяются без дела! –  добавила она с укоризной.
 - Бедная бабуля! Позови ее, Кетлин. Я сыграю для нее что-нибудь веселое в честь  Пурима!
 - Не здесь, Давид. Скоро придут важные гости, - сообщил Мендель. 
 - Я буду играть на кухне. 
В кухне зазвучала скрипка, донеслись звуки веселого танца. Улыбка осветила лицо  госпожи Квиксано. Кетлин сама не заметила, как ноги ее задвигались,  подчиняясь  такту музыки, и, наконец, она пустилась в пляс. Даже Мендель чуть было не  поддался порыву, да звонок в дверь отрезвил его. Он выглянул в  окно. У подъезда  стоял автомобиль. Вошли Вера Ревендаль и с ней Квинси Девенпорт – нью- йркский денежный мешок, – мужчина лет тридцати пяти,  спортивного сложения,  с красивым лицом, отмеченным чертами самодовольства, коим природа  замазывает прореху в уме. 
  
 - Прошу, присаживайтесь! – пригласил Мендель.
 - Разрешите представить: мистер Квинси Девенпорт, - сказала Вера.
 - О-о-о, - только и вымолвил Мендель.
 - Квинси готов принять участие в судьбе вашего племянника. 
 - Я пойду приготовлю Давида.
 - Приготовьте его к приходу еще одного визитера, - сказала Вера, усаживаясь. 
 - Поппи опаздывает! – воскликнул Квинси и тоже сел за стол. 
 - Поппи? – переспросил Мендель.
 - Паппельмейстер! Дирижер моего частного оркестра. 
 - Вашим оркестром руководит сам Паппельмейстер? Великий дирижер!
 - Не платил бы я ему двадцать тысяч, если бы он таковым не был! – заметил  Квинси.
 - Я приведу Давида, угощайтесь чаем и этими гом... и этим печеньем!
 - Я слышу отличную музыку.  Это ваш протеже играет? – спросил Квинси.
 - О, это он просто дурачится! – ответил Мендель.
 - Поппи очень строг, с ним лучше не дурачиться!
 
Мендель отправился на кухню сообщить Давиду о приходе важных гостей. Музыка  смолкла. Вера и Квинси  остались наедине. 
 - Вы любите чай с лимоном, мистер Девенпорт?
 - Последний раз я принимал это угощение из прекрасных рук вашей матери,  баронессы.
 - Не упоминайте мою мать. Она умерла. 
 - У вас нет причины стыдиться вашей мачехи. Она блестящая русская  аристократка.
 - Вы встречали ее и моего отца в России?
 - Именно! Когда я посылал вам свои послания любви...
 - Добавить молоко в чай?
 - Мы подружились в России. Веселая страна. Русские смело смотрят жизни в лицо.
 - Я больше видела там таких, кто смело смотрит смерти в лицо... Сахар?
 - В нашу первую встречу  я платил сто долларов за каждый кусок сахара, что вы  мне клали! 
 - Вы пили сироп!
 - Я ненавижу сахар, но я принес себя в жертву.
 - Кому? Землячеству?
 - Вам, мисс Ревендаль! – сказал Квинси, придвигаясь к Вере.
 - Берите печенье!
 - Вера, не забываете ли вы наши лучшие дни, не забываете ли меня?
 - Мне кажется, вы забываете себя, мистер Девенпорт, - ответила Вера,  отодвигаясь. 
 - Вы имеете в виду мою женитьбу на этой раскрашенной кукле? Ведьма!
 - Брак с опреточной звездой не гарантирует семейной идиллии. 
 - Я добьюсь развода! – воскликнул Квинси, снова делая попытку придвинуться к  Вере.
 - Вы заставляете меня сожалеть о моем расположении к вам, - сказала Вера,  вставая.
 - Только не лишайте меня этого! Ваш отец надеется... я обещал ему...
 - Вы смели обсуждать мои дела?
 - Барон жадно расспрашивал о вашей жизни в Америке.
 - Наши жизни разошлись. Он монархист, а я радикалка. 
Раздался звонок. Появилась Кетлин. Она открыла дверь и вновь исчезла на кухне.  Вошел господин Паппельмейстер: крупная фигура немца с львиной  головой и  гривой седых волос. Он серьезен и немногословен. 
 - Дом господина Квиксано? – спросил Паппельмейстер. 
 - Опоздали, Поппи! – гаркнул Квинси вошедшему, но тот вместо ответа  поклонился Вере.
 - Польщена новой встречей с вами, господин Паппельмейтер, - с почтением  сказала Вера.
 - Мне приятно. 
 - Господин Паппельмейстер, садитесь, будьте любезны, - пригласила Вера. 
 - Благодарю. 
 - Хотите чаю, господин Паппельмейстер? – продолжила Вера роль хозяйки. 
 - Поппи предпочитает пиво! – весело выкрикнул Квинси. 
 - Чаю. Спасибо. 
 - Пожалуйста! – услужливо ответила Вера, приготовляя чай. 
 - Сахар. Лимон. Четыре ломтика, если можно. Спасибо.
Вбежала озабоченная Кетлин и принялась что-то искать под столом, под креслами,  по всей комнате. 
 - Что вы потеряли? – спросил Квинси.
 - Нос!
 - Простите, что? – переспросила Вера.
 - Да говорю же, нос!
 - Ах, вот он! – обрадовалась Кетлин, обнаружив пропажу под стулом  Паппельмейстера. 
 - Зачем вам маскарадный нос? – поинтересовалась Вера.
 - Сегодня наш праздник!
 - Какой сегодня праздник? – недоуменно спросил Квинси.
 - Наш еврейский карнавал! Пурим! 
 - Мисс Ревендаль! Неужто вы привели меня в дом к еврею? – возопил Квинси  Девенпорт.
 
4  Вы уволены!
Юный Давид Квиксано, эмигрант из России, едва уцелевший в Кишиневском  погроме, нашел убежище в Нью-Йорке. Давид – талантливый музыкант-  самоучка,  скрипач и композитор. Его дядя, Мендель Квиксано,  тоже музыкант, приютил  племянника и теперь жаждет дать ему основательное музыкальное  образование.  
Давид влюблен в Америку и полагает в ней гигантский котел, выплавляющий  новую свободную расу из миллионов людей всех стран земли, которым  трудная  наука свободы милее сладкой привычки к колыбельным песням деспотии и  нищеты.   
Молодая русская аристократка Вера Ревендаль укрылась в Америке от царского  гнева за некие революционные деяния. Беспокойная судьба свела Веру и  Давида  и, кажется, приготовила бурю с очистительной грозой. 
Следуя в русле устремлений Менделя,  Вера привела в дом Квиксано великого  дирижера Паппельмейстера и богатого мецената Квинси Девенпорта, дабы  мастерство удостоверило, а золото поддержало юное дарование, и Давид смог бы  отправиться на учебу в Германию. 
Квинси Девенпорт с досадой обнаружил, что попал в еврейский дом. Вера  старается успокоить расстроенного толстосума.
 - Я думала только о таланте, а не о происхождении, - сказал Вера.
 - В мой частный оркестр я не беру евреев! – провозгласил Квинси.
 - Тем не менее, они у вас есть!
 - Поппи, в моем оркестре есть евреи? – обратился Квинси к Паппельмейстеру.
 - Вы хотите спросить, есть ли христиане? – уколол ответом дирижер.
 - Вот как? Может, и вы еврей, Поппи?
 - Не имею чести. Если желаете, исключу из программы композиторов евреев.
 - Разумеется! Всех поголовно исключить!
 - Хорошо. Не будет больше оперетты.
 - Почему?
 - Все оперетты сочинены евреями!
Из кухни возвратился разочарованный Мендель.
 - Я сожалею, я не могу уговорить Давида выйти к вам, – сказал Мендель.
 - За чем же дело стало? – удивился Квинси.
 - Он робок...
 - Вы сказали ему, что я здесь? – спросила Вера.
 - Разумеется. 
 - Какое разочарование... – проговорила Вера. 
 - Но он разрешил показать свою рукопись. 
Паппельмейстер углубился в чтение рукописи. Мендель стал заранее оправдывать  несовершенство сочинения, ссылаясь на отсутствие хорошего  образования у  племянника. 
 - Вы сыграете нам что-нибудь? – выразил нетерпение Квинси.
 - Я не оркестр. Я играю это в своей голове, - бросил Паппельмейстер. 
 - Кажется, вам не нравится это? – робко спросила Вера великого дирижера.
 - Я не могу это постичь! – воскликнул Паппельмейстер. 
 - Наверное, там полно ошибок... – уныло заметил Мендель.
 - Вот и нужно отправить Давида учиться в Германию, - сказала Вера.
 - Вернул бы туда всех евреев! – забыв о присутствии Менделя, брякнул Квинси. 
 - Вы мешаете господину Паппельмейстеру! – гневно одернула его Вера.
 - Это что-то новое! Флейты, кларнеты! – восхитился Паппельмейстер.
 - Браво, браво! Я так взволнована!
 - Так это недурно, Поппи?
 - Ах, великолепно! Соло арфы... вторые скрипки!
 - Я всегда говорил, что он гений! – заявил Мендель. 
 - Ему нечему учиться в Германии, скорее он ее научит! – воскликнул дирижер. 
 - Американская симфония, не так ли? – уточнил Квинси.
 - Именно! – ответил Паппельмейстер. 
 - Приму в одну из своих программ.
 - Это будет исполнятья в мраморном зале с видом на Гудзон? – спросила Вера.
 - Разумеется. Перед пятьюстами лучшими людьми Америки.
 - О, благодарю вас! Это уже слава! – воскликнул Мендель.
 - И деньги! Не забывайте: деньги! – добавил Квинси. 
Не помнящий себя от радости Мендель скрылся на кухне. Через минуту вернулся  вместе с Давидом. Тот упирался, но на сей раз уступил. 
 - Ах, мистер Квиксано, я так рада!  
 - Молодой человек, вас услышит утонченная публика в лучшем моем зале!
 - Почему вы молчите? – обратилась Вера к Давиду.
 - Не знаю, как благодарить вас.., – пробормотал Давид.
 - Не меня, мистера Девенпорта!
 - Большая честь познакомиться с мистером Паппельмейстером! – сказал Давид.
 - Но это устроил мистер Девенпорт! – с тревогой возразила Вера. 
 - Прежде чем я приму благодеяние, я хочу лучше узнать благодетеля.
 - Я к вашим услугам, молодой человек!
 - Я знаю, сэр, вы не зарабатываете тех денег, которые тратите.
 - Что-что? – изумился Квинси.
 - Давид хотел сказать, что вы не занимаетесь бизнесом, - сгладила Вера.
 - Верно ли, сэр, что вы поглащены развлечениями? Так пишут газеты!
 - Довольно, Давид! – вскрикнула Вера и взглянула на ошалевшего Менделя.
 - Интересно знать, что люди читают обо мне!
 - Правда, что вы венчались на воздушном шаре?
 - Чистая правда! Женитьба в светском обществе!
 - В Америке вы лишь два месяца в году ради развлечения богатых европейцев...
 - И ради вашей славы, почтенный. Вашу дребедень услушат принцы и герцоги.
 - Вы устраиваете венецианские каналы во дворце, и гости едят в гандолах!
 - Вера, как жаль, что вы тогда отклонили мое предложение.., - сказал Квинси. 
 - А в это время в Нью-Йорке дети умирают от голода! – прокричал Давид.
 - Что, простите? – не понял Квинси.
 - Такого сорта люди будут слушать мою симфонию? – не сдержал гнева Давид.
 - Хватит, Давид! - взорвался Мендель. 
 - Я не стану вашей новой затеей, мистер Девенпорт! Ни я, ни моя симфония!
 - Неблагодарный! – взревел Квинси.
 - Меценатство душит свободу художника!
 - Сирый неудачник!
 - Не для таких, как вы, предназначена моя музыка! Вы убиваете мою Америку!
 - Его Америка! Жалкий еврей-иммигрант!
 - Да, я еврей! Но ваших отцов-основателей вдохновлял наш Ветхий Завет!
 - Вера, вы не говорили мне, что ваш еврей-сочинитель еще и социалист!
 - Слава Америки обязана евреям-иммигрантам больше, чем вашей когорте!
 - С меня довольно, я ухожу! 
 - Примите мои извинения, мистер Девенпорт.., – пролепетала Вера.
 - Будьте снисходительны, он еще только мальчик! – взмолился Мендель.
 - Моя Америка отторгнет вас! – пророчески страстно провозгласил Давид.
На протяжении всей перепалки господин Паппельмейстер молчал и слушал.  Последние слова Давида произвели на него возбуждающее действие. 
 - Да здравствует Квиксано! – на думая о последствиях выкрикнул дирижер. 
 - Поппи! Вы уволены! 
5  Ты не наш
Благословенная Америка дала кров и вдохновение Давиду Квиксано, молодому  музыканту-самоучке, бежавшему из Российской империи от кошмара  Кишиневского погрома.  
Его дядя Мендель Квиксано и с ним заодно юная русская иммигрантка Вера  Ревендаль одержимы желанием отправить Давида в Германию учиться  композиции. 
Талантливый дебютант сочинил симфонию во славу свободного Нового Света.  Великий дирижер Паппельмейстер превознес до небес новаторское  произведение.
Богатый Нью-Йоркский меценат Квинси Девенпорт собрался было снабдить юное  дарование деньгами на учебу, но социалистические взгляды молодого  русского  еврея удержали щедрую руку толстосума и юдофоба. 
Паппельмейстер, дирижировавший частным оркестром Квинси Девенпорта, был  уволен своим капризным нанимателем за то, что в словесной перепалке,  возникшей между Квинси и Давидом, взял сторону музыканта. 
 - Мисс Ревендаль, я ухожу. Вы со мной? – воскликнул Квинси.
 - Ах, мистер Девенпорт.., - нерешительно пробормотала Вера.
 - Это вы, мисс Ревендаль, привели меня в этот еврейский дом! Так вы идете?
 - Примите мои извинения...
 - Оставайтесь со своим евреем! – потеряв терпение заявил Квинси и вышел. 
 - Господин Паппельмейстер, из-за меня вы лишились места.., - повинился Давид.
 - Но сберег душу. До скорого свидания, - сказал дирижер и откланялся. 
 - Все пропало, Давид! – вскричала Вера, когда они остались вдовоем.
 - Мне отвратильны благодеяния богатых снобов! – упрямо заявил Давид. 
 - Я тоже не люблю светское общество, но вы отбросили лестницу к успеху...
 - Знаю, вы желаете мне добра, но я не согласен быть у них в долгу. 
 - Они могли открыть дорогу вашей музыке...
 - Для них Европа – дворец искусств. Но стены дворца испачканы кровью  мучеников.
 - Довольно об этом. Я не помогла вам. Значит, нет более причины встречаться...
 - Наказываете меня? Обижены неблагодарностью? Я причинил вред лишь себе.
 - Не видеть вас – наказание для меня самой! – призналась Вера и вспыхнула.
 - О, мисс Ревендаль! Это правда? Это слишком невозможно!
 - Прощайте...
 - Обещайте, что не навсегда! – взмолился Давид и порывисто взял Веру за руку. 
 - Обещаю, Давид.., - прошептала Вера, взволнованная прикосновением. 
 - Вера, дорогая!
 - Мой дорогой, мой дорогой.., - вырвалось у нее, и вот уж она в его объятиях.
 - Это сон! Могу ли я нравиться тебе? Ты паришь высоко-высоко...
 - Как простодушен ты, Давид! Твой талант возносит тебя к звездам!
 - Это ты возвышаешь меня!
 - Возвышаю? Меня учили унижать твой народ! - сказала она, гладя Давида по  волосам. 
 - Таковы русские, - вздохнул Давид.
 - Особенно мы, аристократы.
 - Ты аристократка?
 - Мой отец – барон Ревендаль. Но у меня своя жизнь. 
 - Значит, он не разлучит нас?
 - Никто и ничто не разлучит нас! – неколебимо заявила мисс Ревендаль. 
За дверью послышались шаги. Это вернулся Мендель, который тщетно пытался  убедить Квинси не отказываться от благородного замысла. Давид и Вера  разомкнули объятия. Вера бросилась к выходу, столкнулась с Менделем и  выскользнула наружу. 
 - Вот и мисс Ревендаль покинула нас. Ты отвадил всех друзей, Давид.
 - Не всех, дорогой дядя, не всех!
 - Отчего ты сияешь, как новенький цент? Не вижу повода.
 - Я счастлив!
 - Счастлив?
 - Вера любит меня!
 - Вера?
 - Мисс Ревендаль.
 - Ты сошел с ума!
 - Ангел сошел с небес!
 - Но ведь ты еврей!
 - А она – дочь барона!
 - Вот видишь! Ты не можешь жениться на ней!
 - Жизнь сильнее твоих догм!
 - Догмы? Голос крови вопиет сквозь поколения!
 - Америка – это котел, сплавляющий народы.
 - Другие народы – да, наш – нет!
 - Разделение рас – горький плод их тщеславия.
 - Наш народ сотворен не для сходства, а для несходства с другими народами.
 - Гордыня и мечты, жертвы и обычаи – все наше обезличится в глыбе новой расы!
 - Еврей побывал в тысяче котлов, но не плавился, а лишь крепчал!
 - Крепчал в котлах ненависти, но плавит людские сердца огонь любви!
 - Мы не стали испанцами в Испании, турками в Турции, голландцами в  Голландии!
 - Мы должны смотреть вперед!
 - Мы и назад должны смотреть!
 - И увидим Кишинев, погромы, злобные лица убийц!
 - Успокойся, Давид!
 - Новая кожа не нарастет на клейме прошлого, но безумно не уповать на будущее!
 - Это твои упования безумны. Еврея здесь ненавидят, как везде!
 - Я верю в Америку, я верю, что Америка верит в нас!
 - Избавь меня от болтовни. Иди и женись на шиксе!
 - Уходить? Ты гонишь меня?
 - Если останешься – розобьешь сердце моей матери. Ты отрекся от веры отцов!
 - А вера сынов? Что с нею?
 - Жизнь ответит. Я скрою от матери. Не хочу, чтоб оплакивала тебя, как умершего.
 - Я должен уйти. Мой мир шире. 
 - Иди. Ты не наш...
6  Житья от них нет
Сведшие дружбу в Нью-Йорке Давид Квиксано и Вера Ревендаль – еврей и русская  аристократка – оба эмигрировали из Российской империи в Америку,  оба молоды  и преисполнены благородных помыслов, оба, с трудом веря глазам и ушам своим,  счастливые и изумленные, обнаружили  однажды, что любят  друг друга. 
Российское прошлое талантливого музыканта Давида омрачено гибелью его семьи  в Кишиневском еврейском погроме. Активная деятельница русского  землячества  антимонархистка Вера скрывалась за океаном от царских властей.   
Американский миллионер Квинси Девенпорт, имевший виды на Веру, привез в  Нью-Йорк ее отца барона Ревендаля и его вторую жену. Барон,  бескорыстный и  самоотреченный приверженец царя, страстно желал помириться с дочерью- революционеркой. Квинси, в свою очередь, надеялся извлечь  пользу из  намечавшегося консенсуса меж поколениями Ревендалей.
Гостиная мисс Ревендаль в доме землячества украшена цветами и репродукциями  картин. Открыто пианино, на нем ноты. Мебель простая и изящная. 
В отсутствие хозяйки служитель сопроводил в ее гостиную трех визитеров.  Это  Квинси Девенпорт и барон Ревендаль с супругой. Барон высок ростом,  костюм его  безупречен, как и  английский язык в его устах.  Строевая выправка и манеры  военного аристократа добавляли штрихи к портрету  верноподданного и  высокопоставленного служаки. Баронесса много моложе мужа, ее наряд и  украшения одновременно шикарны и грубы. 
 - Прошу вас, - сказал служитель, - мисс Ревендаль находитя в саду на крыше. Я  доложу.
 - Странный народ, эти американцы: сад устраивают под небесами! - заметил  барон.
 - А чудный парк внизу! – подхватила баронесса. 
 - Наша американская безвкусица. Сравните с садом Медичи в Риме! – воскликнул  Квинси.
 - Ах, Рим! – вздохнула баронесса. 
 - Барон, я доставил вас в логово львицы, вашей дочери. Мне пора заняться  дрессировкой. 
 - Ваши эпитеты изумительно милы, господин Девенпорт, - пробурчал барон. 
 - Вам понравилась езда на автомобиле, господа?
 - Это уличное средство передвижения выглядит устрашающе! – простонала  баронесса. 
 - Как, сидя в нем, защититься от анархиста, целящегося вам в голову?
 - У нас их не так много, барон!
 - Когда я сошел на берег, я обратил внимание на нескольких шпионов- головорезов...
 - Это журналисты из газеты, они безвредны.
 - Но они делали фотографические снимки!
 - Чего ж тут опасаться? Они задавали вопросы?
 - И много! Но я дипломат. Я не отвечал. 
 - У нас в Америке это не выглядит слишком дипломатично.  
 - Осторожно! В окне мелькнул террорист с бомбой в руках!
 - Не паникуйте, барон. Это всего-навсего повар несет супницу. Почему вы так  взвинчены?
 - Виноваты интеллигенты и евреи – ненавистники моего мужа, - объяснила  баронесса. 
 - В Америке вы в полной безопасности, барон. Кстати, располагайте моим  автомобилем.
 - О, благодарю. В общественном транспорте можно оказаться между евреем и  черным. 
 
Уверенный тон Квинси Девенпорта несколько успокоил барона. Дело защиты царя  и русской веры здесь, в Америке, не представлялось господину  Ревендалю столь  опасным, как в наводненной интеллигентами и евреями России. 
 - Вас восхищает европейская культура, Девенпорт, а нас – американское  гостеприимство!
 - Я не бескорыстно послал за вами яхту в Одессу: вы позарез нужны мне в Нью- Йорке. 
 - Если только мы прибыли вовремя!
 - Вовремя. Они еще не поженились.
 - Ох, эти евреи-подонки!  – в сердцах воскликнул барон. 
 - Житья от них нет! – поддакнула баронесса. 
 - Вера не запятнает фамилию Ревендаль таким позором! Иначе застрелю ее и себя!
 - Барон, здесь так не делают. И потом, если вы ее застрелите, что со мной  станется?
 - Что вы имеете в виду? – спросил недогадливый барон.
 - Еще не смекнули? Не из ненависти к иудею, а из любви к христианке я привез  вас сюда!
 - Ах, как прелестно! Это же роман! – загорелась баронесса.
 - Но вы же женаты! – вскричал барон.
 - Ах, какая жалость! 
 - Вы забываете, что вы в Америке, господа. Закон дал, закон и взял!
 - И ваша жена согласится на развод? – спросила баронесса.
 - Несомненно. Она бредит сценой. Я  буду держать для нее театр.
 - А Вера? – вскричал барон, шокированный неправедной свободой нравов. 
 - Она увлечена своим евреем, и не хочет меня видеть. Я надеюсь, вы поправите  дело.
 - Мы? Какое влияние я имею на дочь? А баронессу Вера вообще не знает.
 - О, не лишайте меня надежды!
 - Думаете легко избавиться от еврейской скотины?
 - Только не стреляйте в Веру, стреляйте лучше в скотину! – пошутил Квинси.  
 - Для христопродавцев жалко пуль. В Кишиневе их кололи штыками!
 - А, я читал об этом. Вы видели резню? – спросил Квинси. 
 - Видел? Я был в центре событий! Я управлял округом!
 - Вот это да! Я думаю, барон, в Америке вам об этом лучше не распространяться.
 - Почему? Я горжусь этим!
 - Мой муж награжден орденом Святого Владимира! 
 - Евреи грабят, развращают, спаивают, насмехаются. Они виновники всех  революций.
 - Житья от них нет! – повторила баронесса.
 - На вашем месте, господа, я бы помолчал об этом. Мы, в Америке, несколько  щепетильны...
 - Пустая щепетильность пахнет лицемерием.  У вас линчуют черных! – воскликнул  барон.
 - Однако, в Америке это не исходит от властей! Зато ваши черные сотни...
 - Черные сотни – это белое воинство Христа! Евреи захватили прессу и сеют ложь  на западе. 
 - Боже мой, истинные русские могут стать рабами в своей стране! – ужаснулась  баронесса.
 - Нет, мы не станем ждать, пока иудеи погубят святую Русь! 
 - Что же вы собираетесь делать с вашими евреями? – спросил Квинси, ухмыляясь.
 - Треть надо крестить, треть – уничтожить, и треть – пусть эмигрирует сюда.
 - Благодарю, барон.  С меня довольно и одного вашего еврея! Мы остановим  иммиграцию.
 - Остановить иммиграцию? Но это бесчеловечно, господин Девенпорт!
 - Мы обсуждаем еврейскую проблему слишком широко.
 - Она того заслуживает, - поддержала мужа баронесса. 
 - Давайте решим нашу собственную проблему с паршивым скрипачом.
 - Я уж говорил, как не просто избавиться от еврея!
 - Постарайтесь!
 - У вас серьезные намерения в отношении Веры, господин Девенпорт?
 - Самые наисерьезнейшие, баронесса! А теперь прощайте, господа. 
  
7  Нельзя не любить его
Разные резоны побудили покинуть Российскую империю Давида Квиксано и Веру  Ревендаль. Но один резон – любовь – соединил их души.  В Америке, где  обосновались молодые иммигранты, союз еврея и аристократки не потрясал устои,  как в России. 
Барон Ревендаль прибыл в Нью-    Йорк со своей второй женой. Любящему  отцовскому сердцу нестерпим разрыв с дочерью, и ради примирения с нею  барон  готов простить Вере грех антимонархизма. Куда как тяжелее барону принять в  семью зятя-иудея. Не допустить брак дочери с еврейским  музыкантишкой, спасти,  пока не поздно, честь дворянской фамилии! 
Американский миллионер Квинси Девенпорт влюблен в Веру, хочет жениться на  ней и поэтому не менее горячо, чем барон, желает избавиться от Давида.  Баронесса мечтает стать тещей миллионера. В надежде на помощь барона и  баронессы, Квинси привел их в дом Веры. Хозяйка вот-вот должна появиться.  Ожидая ее, супруги ведут семейную беседу.
 - Алексис, жаль, что ты не ободрил милого Девенпорта, - сказала мужу баронесса. 
 - Тише, Катюша. Я его только терпел: он был связующей нитью между мной и  Верой. 
 - Мы пользовались его яхтой, автомобилем...
 - Он хочет развестись с одной женщиной, чтобы жениться на другой. Это не  слыхано!
 - Ты все тот же провинциальный бессарабский чиновник, Алексис!
 - Хватит!
 - Салдофон! Я хочу зятя миллионера! Ты не используешь свое высокое положение!  Глупо!
 - Ты знала, что я Ревендаль. Мы рук не мараем.
 - Свою драгоценную репутацию ты ставишь выше меня и дочери!
 - Катюша, ты не знаешь Веру, я не могу навязать ей мужа. Я не властен над  женщинами. 
 - Не властен, ибо женщины – не солдаты! Ты знаешь только:  Молчать! Стой!  Марш!
 - Были б солдаты – отведали бы плетки!
 - Дикарь! 
 - Пойми, Катюша, я хочу завоевать ее любовь для себя, а не для Девенпорта.
Раздался звук шагов за дверью. В гостиную вошла Вера.
 - Отец! – воскликнула Вера.
 - Верочка! Дорогая моя! Ты стала еще прекраснее!
 - Ты в Нью-Йорке!
 - Баронесса захотела посмотреть Америку. Катюша, это моя дочь!
 - И моя тоже, если она позволит мне любить ее, - сладким голосом проговорила  баронесса.
 - Как ты добрался?  – спросила Вера, продолжая обращаться только к отцу.
 - Один очаровательный молодой человек одолжил нам свою яхту, - пояснила  баронесса.
 - Мы хотели сделать тебе сюрприз, Верочка.
 - Дождаться минуты, на которую не надеешься почти – чем не сюрприз, отец!
 - Я не чувствую дочернего тепла...
 - Когда в последний раз мы виделись с тобой, ты не назвал меня дочерью...
 - Не вспоминай об этом. Слишком больно. 
 - Я стояла на пристани... 
 - Я ненавидел тебя за крамолу в твоей душе, но благодарил бога, что ты спаслась.
 - Я больше жалела тебя, чем себя. Надеюсь, на тебя не пало подозрение?
 - Еще как пало! Отец не получил повышение, и велик твой долг! – протараторила  баронесса.
 - Как я могу вернуть долг?
 - Вновь полюбить меня, Вера!
 - Я боюсь, мы стали слишком чужими... наши взгляды столь сильно разнятся...
 - Надеюсь, ты больше не революционерка? – спросил барон, испуганно озираясь. 
 - С бомбами покончено. В России я боролась с самовластием...
 - Тише, дочь, тише!
 - Здесь я воюю против нищеты. В Америке я нашла свое предназначение. 
 - Я в восторге, Вера! – воскликнул барон. 
 - Позволь поцеловать тебя, чудное дитя! – присоединилась баронесса. 
 - Я вас недостаточно знаю, я поцелую отца.
 - Наконец-то! Я вновь обрел свою маленькую Веру! – воскликнул в великой  радости барон. 
 - Нет, отец. Маленькая Вера осталась в России, с ее матерью, как в дни далекого  детства.
 - Ах, твоя бедная мать!
 - Алексис, я чувствую себя лишней, - с обидой промолвила баронесса.
 - Катюша, не надо. Вера и тебя полюбит!
 
Вера промолчала. Разговор принял новое направление. 
 - Мы сможем приезжать сюда, когда ты выйдешь замуж, - сказала баронесса.
 - Вы уже знаете? Вы видели Давида? – покраснев, спросила Вера.
 - Давид? – прохрипел барон.
 - Нет, мы не видели Давида, - сказала баронесса и сжала руку барона, удерживая  его гнев.
 - Так кого же вы имеете в виду? – спросила Вера.
 - Мистера Девенпорта, - ответила баронесса. 
 - Он женат. И я не соглашусь занять место другой женщины. Даже если она  мертва. 
 - Неприятно слышать.., – вновь обиделась баронесса.  
 - О, простите. Я допустила бестактность. Необходима ясность. Я помолвлена. 
 - Его имя Давид.., - обреченно промолвил барон. 
 - Да, отец, его имя Давид Квиксано. 
 - Еврей! 
 - Да, отец, он еврей. Человек достойный.
 - Еврей – достойный человек! – горько усмехнулся барон. 
 - Его предки в Испании были вельможами, идальго. Крещению они предпочли  изгнание.
 - Вера! Ты – Ревендаль! И твоим мужем станет некрещеный пес? – возопил барон.
 - Ты называешь моего мужа псом?
 - Боже, вы уже поженились? – ужаснулась баронесса.
 - Нет пока, но мы умеем хранить верность. Давид – гениальный музыкант, и  настанет день...
 - Алексис, она предпочитает музыканта миллионеру из старинной американской  семьи...
 - Семья Давида покинула Испанию еще до открытия Америки! – рассмеялась Вера  в ответ. 
 - Какое заступничество! Словно ты стала иудейкой!
 - Не более, чем Давид – христианином. Отец, все религии служат одному богу, не  так ли?
 - Неужели это речь атеистки? – вставила слово баронесса. 
 - Любимица моя, по мне лучше Сибирь, чем это.., - страдальчески проговорил  барон. 
 - Не рань себя, отец...
 - Я так тосковал, так хотел твоих писем, ловил всякую весть о тебе, и вот...
 - Отец, если ты так сильно любишь меня, то полюбишь и Давида... ради меня...
 - Я полюблю еврея? Это невозможно! – содрогнулся барон.
 - Ты хочешь вновь войти в мою жизнь, и я тоже устала от разлуки...
 - Но полюбить еврея... 
 - Ты не должен ненавидеть Давида. Сделай свой выбор. 
 - Выбор? Полюбить еврея – что взвалить на плечи гору.
 - Браво, Алексис! – воскликнула баронесса.
 - Не взваливай на плечи гору. Сбрось с плеч гору. Предубеждений гору. Увидь его  сперва! 
 - Я не хочу его видеть.
 - Так услышь его! Он – гений. Тебе не сбежать от него с твоею любовью к музыке. 
 - Да, музыка – моя страсть. 
 - Я телефонирую ему. Он близко. Он придет и будет играть для тебя. 
 - Мы не хотим его! – решительно вмешалась баронесса. 
Вера уловила перелом в настроении отца. Замечание баронессы она пропустила  мимо ушей. 
 - Папочка, ты уже меньше хмуришься. Я позову Давида, он придет со своей  скрипкой. 
 - Мы не хотим его! – повторила баронесса. 
 - Чудной игрой он сотрет последнюю морщинку на твоем лице и последний знак  зла в душе.
 - Верочка, ты так сильно любишь этого е... этого Давида?
 - Нельзя не любить его, папочка! Ты сам увидишь! Я иду телефонировать ему.
 - Ты словно воск в ее руках! – вскричала баронесса, когда Вера вышла. 
 - Она единственное мое дитя, Катюша. Ее детские ручонки обвивали мою шею...
 - У тебя будет зять еврей! 
 - Ребенком она прятала свое мокрое от слез лицо на моем лице...
 - Картавый еврейчик назовет тебя дедушкой!
 - Ты сводишь меня с ума! 
 - Крючконосый внучонок будет прятать свое сальное рыльце на твоем лице!
 - Молчать! – вскричал барон.
На физиономии барона отразилась неподдельная мука. Он бессильно уронил  голову на стол. Потом сказал, глядя перед собой:  Я не могу вновь потерять  Веру...  нельзя не любить его... ” 
 8  Порвалась струна
Музыкант Давид Квиксано и бывшая революционерка Вера Ревендаль, молодые  эмигранты из России, познакомились в Нью-Йорке и полюбили друг друга.  Любовь соединила их сердца над широчайшей пропастью, что пролегла меж  Давидом и Верой: он – еврей, она – аристократка, дочь барона. 
Давид сочинил симфонию во славу американской свободы. Он был приглашен  великим дирижером в лучший оркестр для исполнения партии первой  скрипки.  Его заработок внушителен, и, кажется, нет помех для скорой женитьбы.
Память Давида омрачена картинами страшного кишиневского погрома. На его  глазах были убиты отец и мать, сестры, братья. Он сам уцелел чудом –  бандиты  приняли раненого за мертвого. Время не стушевало лица злодеев, и не заживает  душа. 
Барон Ревендаль, отец Веры, убежденный монархист и не менее убежденный  ненавистник евреев, командовал царскими войсками в Кишиневе в те  ужасные  дни.  Нежное отцовское сердце не вынесло размолвки с дочерью. Желая  помириться с нею, барон приехал в Нью-Йорк. Как и отец, Вера хотела  мира.  Раздор прибавляет цену согласию.  
Мысль о намерении дочери выйти замуж за еврея нестерпима для барона. Но если  чего-то нельзя избежать, то презирать это можно. Он приготовился  принять  неизбежное, только бы единственное дитя вернулось в его жизнь. 
Давид и Вера говорят о своей любви и о своем будущем.  
 - Давид, теперь мы сможем, наконец, пожениться!  
 - Достанет ли моего жалования первой скрипки? 
 - Несомненно!
 - Мы действительно сможем пожениться?
 - Если ты этого хочешь...Я не еврейка...
 - О, возлюбленная! 
 - Ты не ответил – ты хочешь? – с тревогой спросила Вера. 
 - Хочу ли я? О, ангел мой, я жажду!
 - Ты станешь думать об одной лишь музыке, забывая обо мне?
 - Забыть о тебе? Вслед за музыкой ты в сердце моем!
 - Вслед? Я хочу быть впереди! Я хочу, чтоб ты любил меня больше всего  остального!
 - Я ставлю тебя превыше всего! – спохватился Давид. 
 - Правда? И ничто не разлучит нас?
 - Семь морей не разлучат нас!
 - Посулами всякий богат! Я не надоем тебе, когда достигнешь славы?
 - Все, чего достигну – все для тебя, любимая!
 - Прости мне тревогу и сомнения, но я росла в православии... твой путь совсем  иной...
 - Мы в Америке. Здесь люди и души сплавляются в котле...
 - Отец, кажется, примирился. Бедный, ему нелегко, он так предан Руси!
 - А мой народ предан Сиону. Но дети должны идти своею тропой, не отцовской!  
 - О, ты современный пророк, Давид! Я счастлива. Ты тоже счастлив?
 - Я счастлив и я изумлен. Преграды преодалены так внезапно! Трудно поверить...
 - Трудно поверить в желанный исход? Откуда меланхолия? 
 - Не знаю. У нас, евреев, в радости всегда найдешь печаль. Это наша трагическая  история. 
 - Милый, ты добрался до конца трагической истории. Отбрось путы столетий. 
 - Да, да, Вера. Я жизнерадостен, как прежде. Этот день станет нашим главным  днем!
Давид приготовился играть. Скрипка взорвалась ликующей тарантеллой.  Послышался стук в дверь. Увлеченный, он не услышал. Дверь приоткрылась,  барон Ревендаль неуверенно просунул голову. Давид заметил его. Судорога  пробежала по лицу скрипача. Шатаясь, он попятился назад, оказался в объятиях  Веры. 
 - Лицо! Лицо! – прохрипел Давид. 
 - Что случилось, дорогой? – встревожилась Вера. 
 - Это пройдет. Никогда еще галлюцинации не были так ярки...
 - Что с ним? – резко спросил барон, входя в комнату. 
 
Не может быть, не может быть...  – бормотал Давид. Неверным шагом он подошел  к барону, пытался ощупать знакомое лицо. 
 - Руки прочь! Назад, пес! – в бешенстве вскричал барон, выхватив пистолет. 
 - А, вы и мою жизнь хотите взять! Вам мало отца и матери, сестер и братьев!
 - Тьфу, умом тронутый! – выпалил барон. 
 - Нет, не убирайте оружие! Над собой свершите правосудие, вы избежали его в  России!
 - Правосудие над самим собой? За что? – ахнула Вера.
 - За преступления, за поношения!
 - Ты бредишь, Давид! – воскликнула Вера.
 - Ах, если бы!
 - Но это же мой отец!
 - Твой отец? О, ужас!
 - Вера, я объясню тебе! – проговорил барон, пытаясь притянуть дочь к себе. 
 - Скажи, что Давид ошибся, что это злодействовала толпа, а ты невиновен.
 - Я был с моими солдатами.., - хмуро ответил барон. 
 - Вновь и вновь вы давали команду солдатам стрелять.., - не отступал Давид.
 - Стрелять в беснующуюся пьяную чернь! – с облегчением вскричала Вера. 
 - Нет! В беззащитных евреев – женщин, детей, стариков! 
 - Боже, не было сострадания на небесах! – зарыдала Вера. 
 - Не было сострадания на земле! – крикнул Давид.
 - Месть за столетия грабежа. Вопль гнева. Глас народа – глас божий! –  провозгласил барон. 
 - Ты мог защитить несчастных, отец!
 - У меня не было приказа защищать врагов православия и царя! Я исполнял долг. 
 - Ты мог остановить погром!
 - То был святой крестовый поход. Все народы расправлялись с евреями и  побивали их!
 - Но лишь в России младенцев наших рвали на куски! Доколе, господи? 
 - Покуда мы не втопчем вас в вашу грязь! Пойдем отсюда, Вера. Не якшайся с  грязью.
 - Порой я сомневалась в своей любви... инстинкт тысячелетий... евреи отреклись  от Христа...
 - Браво, дочь! Вот это – Ревендаль!
 - Но теперь, Давид, я иду к тебе со словами Рут: твой народ – мой народ, твой бог  – мой бог!
 - Стыдись! – возопил поспешивший ликовать барон. 
 
Вера, взволнованная собственными словами, экзальтированным жестом протянула  руки к Давиду. Тот остался холоден и бесстрастен. 
 - Давид! – издала Вера мучительный крик.
 - Ты не можешь прийти ко мне. Река крови разделяет нас. 
 - Река? Но любовь наша преодолеет семь морей!
 - Слова! Они легковесны в твоих устах! 
Сохраняя спокойствие, Давид говорил о кошмаре погрома.  Кровь хлещет из  искалеченных женских грудей, брызжет мозг из расколотых черепов  младенцев!   Он рассказал, как убили его сестру, малютку Мирьям, как вырвали язык у отца.  Барон помрачнел. Вера плакала.  Только для христиан  существуют горизонты  славы и счастья, а еврею предписаны казни и муки!” – произнес Давид,  и  хладнокровие изменило ему, и он разразился  истерическим смехом. 
 - Давид, позволь твоей Вере успокоить тебя! – проговорила она, пытаясь обнять  его. 
 - Не надо этого! Мертвящий холод меж нами!
 - Поцелуя меня!
 - Я почувствую кровь на твоих губах. 
 - Моя любовь сотрет ее!
 - Христианская любовь! Для кого я покинул своих? Голос в сердце звал меня назад!
 - Давид!
 - Я не хотел слышать этот голос, я слушал голос дочери палача! Я возвращаюсь  домой!
 - А твой дом здесь, Вера! – воскликнул приободрившийся барон, протягивая  дочери руки. 
 - Твои руки, отец, издают запах той кровавой реки!
 - Не повторяй его болтовню! Ребенком ты ласкалась к этим рукам, а на них запах  боя.
 - Но не бойни. Ты не солдат, а палач! Я размечталась о счастье, но ты, ты.., -  зарыдала Вера.
 - Малютка моя, твой плач ножом ранит мне сердце!
 - Это ты прострелил мне сердце, приказав стрелять в беззащитных! 
 - Я вымолю тебе прощение у царя. Спрячь, как прежде свое мокрое лицо на моем...
 - Я твоя дочь и я проклинаю судьбу за это! Я ненавижу тебя!
Вера вышла. Давид направился к двери. Ревендаль загородил ему дорогу, вновь  достал пистолет.  Ты был прав. Воздать каждому свое – вот правосудие.  Стреляй в  меня!” –  угрюмо сказал барон. Давид взял оружие, устремил бессмысленный взгляд  на него. Пистолет выскользнул из рук музыканта, задел  скрипку. Она издала  жалобный стон.  Порвалась струна...  мне нужна новая... ” –  пробормотал Давид. 
9  Отличная пьеса, мистер Зангвилл!
Казалось, ничто не омрачит близкого счастья российских иммигрантов Давида  Квиксано и Веры Ревендаль. Чистый родник американской свободы смыл  пятна  европейских предрассудков в их молодых душах. Полюбившие друг друга еврей и  аристократка вознамерились соединить свои судьбы узами брака. 
Ретроградные взгляды Менделя, дяди Давида, не уживались с безбожными  новациями века, кои отстаивал неблагодарный племянник, покинувший ради  возлюбленной теплый и хлебосольный дядин дом. 
Музыкальный дар Давида Квиксано был замечен и оценен великим дирижером  Паппельмейстером, который с воодушевлением принялся репетировать  сочиненную юным композитором симфонию и поручил ему исполнять партию  первой скрипки. 
Над молодым музыкантом довлели воспоминания о кошмаре пережитого им  Кишиневского погрома. Вся семья Давида была зверски убита, а сам он уцелел  чудом. 
Отец Веры, барон Ревендаль, монархист и юдофоб, приехал из России в Нью-Йорк  с намерением помириться с дочерью. Брак аристократического отпрыска  с евреем  – невыносимо тяжелое испытание для русского дворянина, но в надежде вернуть в  свою жизнь единственное дитя барон готов был проглотить  горькую пилюлю. 
Увидав барона, Давид признал в нем офицера, командовавшего царскими  войсками во время погрома и приказывавшего солдатам стрелять в беззащитных  евреев. Он был потрясен, услышав от Веры, что этот офицер – ее отец. 
Давид ошеломил Веру, сгоряча объявив, что покинул родной дом ради дочери  палача, что теперь любовь и союз меж ними невозможны, и он возвращается  к  своим. 
                                                                         ***
После исполнения симфонии, автор, и он же первая скрипка, поднялся в сад,  расположенный на крыше небоскреба. Душа Давида опустошена. Внизу в зале  бушуют аплодисменты. 
 - Давид! Не слышишь разве? Вызывают тебя! – кринул появившийся Мендель. 
 - Кто сказал тебе, что я тут?
 - Мисс Ревендаль, разумеется. 
 - Мисс Ревендаль? Как она узнала?
 - Сумасброд предсказуем. Думаю, она понимает тебя. 
 - Жаль, что ты, дядя, никогда не понимал меня. Как она выглядит? Бледна?
 - Хватит о ней, Давид. Ты нужен Паппельмейстеру. Невозможно успокоить  публику. 
 - Я играл. Меня видели.
 - Люди не знали, что первая скрипка – он же и композитор. Ты обязан выйти на  сцену. 
 - Сейчас перерыв. Мне нужно восстановить силы.
 - Не будь циничным. Подумают, что ты гордец.
 - Я не гордец. Оставь меня с моими бедами. 
 - Какие беды? Тебя ждет слава. Ты должен выйти к людям. Твоя музыка смягчила  их. 
 - Зато я отвердел.
 - Ты прав. Мама сказала, ты превратился в соляной столб, с тех пор, как вернулся к  нам. 
 - Хорош урок от Лотовой жены. Наказание смотрящим назад.  
 - Не садись на скамью. Мокро после дождя. Ты мало смотришь назад. 
Серьезность опровергается шуткой. Давид оценил ее и улыбнулся. Мендель вытер  носовым платком скамью. Давид уселся. 
 - Наконец-то ты просиял, племянник. Ты слишком долго не дарил нам улыбку.  
 - Удручает твое ретрогадство, дядя. Америка спасает наш народ, а ты не видишь  перемен. 
 - Ты все мечтаешь о мисс Ревендаль, а я думал, еврейское сердце вернуло тебя  домой...
 - Увечное сердце. Не касайся моей беды, не растравляй рану. 
 - Лучше б ты женился на Вере и не жил, как живешь. Ты поверг наш дом во мрак!
 - Возвращайся в зал, дядя.
 - А ты?
 - Я не буду играть на бис популярные вещицы. У Паппельмейстера достаточно  скрипачей. 
Появляются госпожа Квиксано, мать Менделя, и с ней служанка Кетлин. В  недавнем прошлом взгляды молодой ирландки претерпели чудесное  превращение.  Неприязнь к евреям сменилась любовью к ним, и Кетлин стала ревностной  блюстительницей еврейских обычаев. 
 - О, бабушка и Кетлин здесь! – воскликнул Давид.
 - Мама должна была прийти – ей положен ежедневный моцион. 
 - Она не шокирована тем, что я играл в субботу?
 - Она говорит, что ты и ребенком играл по субботам, и бог делает для тебя  исключение. 
 - У нее замечательно гибкий ум, дядя, - сказал Давид, многозначительно глянув на  Менделя. 
 - Великолепная музыка, мистер Давид. Как месса. Но госпожа спала! – заявила  Кетлин. 
 - Спала? – рассмеялся Давид.
 - Наш Давидка снова смеется! – радостно проговорила госпожа Квиксано, тяжело  дыша.
 - Как ты добралась сюда, бабуля? – спросил Давид.
 - Топали по ступеням. В субботу нельзя подниматься на лифте, - ответила за нее  Кетлин. 
 - Мисс Ревендаль послала вас сюда? – осторожно осведомился Давид.
 - Разумеется! Она так горда вами. Замечательная девушка! – не унималась  служанка. 
 - Вы много болтаете, Кетлин! – заметил Мендель. 
 - Вам с Кетлин нужно закусить для подкрепления сил, - обратился Давид к  бабушке. 
 - Мы не едим там, где мясо и масло кладут на одну тарелку! – возразила  христианка. 
 - Мама устала. Отправляйтесь с ней домой, Кетлин, - сказал Мендель. 
 - Не туда! Лифт в той стороне. Спускаться можно даже в субботу! – крикнул  Давид. 
Мендель провожает мать и Кетлин. В это время из лифта выходит господин  Паппельмейстер. Он сияет после триумфа Давида.
 - Госпожа Квиксано, что вы скажете о вашем внуке? – воскликнул  Паппельмейстер.
 - Он мишигинер! – ответила на идиш счастливая бабушка и покрутила пальцем у  виска. 
 - Что это значит? Сумасшедший? – спросил Паппельмейстер у Менделя. 
 - Что-то в этом роде!  
Мендель с матерью и Кетлин зашли в лифт. Паппельмейстер и Давид остались  наедине. 
 - Господин Паппельмейстер, моя благодарность слишком глубока, чтоб выразить  словами!
 - Таковы же и мои поздравления, господин Квиксано!
 - Так не будем о них говорить!
 - Но вы должны говорить со всеми людьми в Америке, понимающими толк в  музыке. 
 - Что я услышу от этих знатоков?
 - Один скажет, что это великолепная вещь, но плохо исполнена.
 - Худо! 
 - Другой возразит, что вещь негодная, но исполнена хорошо.
 - Час от часу не легче!
 - Третий станет утверждать, что и вещь и исполнение – выше всяких похвал.
 - О, это совсем другое дело!
 - А четвертый обругает и композитора и оркестр!
 - Так кого же слушать? – вскричал Давид. 
 - Критики спорят? Значит вещь хороша и в следующий раз будет исполнена еще  лучше!
 - Дорогой Паппельмейстер! Вы – как отец мне!
 - А вы, Давид – мятежный сын. Прощаю, что не вышли на бис. И примите  поздравления!
 - Вы уходите?
 - Да, мой мальчик. И не будьте мишигинер! – сказал Паппельмейстер, прощаясь.
Давид сел на скамейку, понурил голову. Послышался шум прибывающего лифта.  Показалась Вера. Давид поднял глаза. 
 - Вера!
 - Мистер Квиксано, землячество поручило мне передать вам благодарность и  поздравления. 
 - Надеюсь, у вас все хорошо, мисс Ревендаль?
 - Все хорошо, я очень занята и должна итди.  
 - Да, разумеется... Как ваши?
 - Вернулись в Россию.., – потупившись ответила Вера. 
 - А как ваши?
 - Вы только что их видели.
 - Ах, да... Прощайте, мистер Квиксано.
 - Прощайте, мисс Ревендаль.
 - Я бы не советовала вам сидеть здесь в сырости, - обернувшись сказал Вера. 
 - Спасибо. Любопытно, что все заботятся о моем теле, и никто – о душе. 
 - Ваша душа сильнее тела. Своею страстью она вознесла людей высоко-высоко. 
 - Ради бога, без похвал! Меня постигла неудача. 
 - Неудача шествует со свитой, а тут знатоки спорят, и это лучшее свидетельство  успеха!
 - Я сам себе знаток.  Фиаско! ” –  пищали скрипки, ревели тромбоны, громыхали  барабаны.
 - О, нет, Давид! Твоя симфония вошла в простые души, вселила в них покой...
 - А что с моей душой? Она не ладит со своей собственной музыкой, и в этом мое  фиаско!
 - Не понимаю, Давид!
 - Я, проповедник плавильного котла, не сумел швырнуть в него свою ненависть и  боль!
 - Не кори себя. Воскрешенное горе ужасно. Жуткие картины стоят перед моими  глазами.    
 - Я навязал твоим глазам картины кошмара, вместо того, чтобы стереть их в своих  глазах.
 - Никто не в силах стереть их. 
 - В силах! Надо крепко верить в плавильный котел. Я маловер, и я оттолкнул тебя. 
 - Мне нельзя было приходить к тебе. Мы не должны больше встречаться...
 - Ты не можешь меня простить!
 - Это я молю о прощении за вину отца! – вскричала Вера, пытаясь встать на  колени. 
 - Нет! Дети не будут искупать грехи отцов! – воскликнул Давид, останавливая ее. 
 - Не только отец... мой народ... моя страна... Долги неоплатные...
 - Ты ничего мне не должна. 
 - Да... у тебя все есть, ты ни в чем не нуждаешься...
 - Ах, если бы!
 - Тебе нужна лишь музыка... и мечта...
 - А твоя любовь? Разве она не нужна мне?
 - Нет.
 - Обида говорит твоими устами.
 - Не то! Вознесясь над миром, ты до краев наполнил свою душу.
 - А любовь?
 - Твоя иллюзия. Прощай.
 - Ты покидаешь меня?
 - Что мне остается? Мрачная тень Кишинева меж нами, сотни мертвых холодных  рук...
 - Поцелуй меня и изгонишь духов прошлого! Поцелуй меня, и любовь победит  смерть!
 - Я не смею. Это пробудит твои воспоминания. 
 - Это заставит меня забыть!
Не сдерживая более чувств, молодые люди бросаются друг к другу в объятия.  Сердца полны любовью. Они смотрят вниз на великолепную панораму  вечернего  Нью-Йорка. Огни города полыхают в небе, сливаются с последними закатными  лучами солнца. Давидом овладевает патетическое настроение. 
 - Великий плавильный котел! Внизу порт, корабли... все племена и языки плывут  к нам!
 - Кельт и римлянин, славянин и тевтонец, грек и сириец.., – вторит Давиду Вера.
 - Не поклоняться они прибывают в Америку, но трудиться!
 - Евреи и неевреи...
 - Мир, мир всем вам, еще неродившимся миллионам, коим судьба заполнить сей  континент!
                                                                                   ***
От переводчика.
Этот эмоциональный диалог завершает пьесу Израэля Зангвилла “Плавильный  котел”. Легенда утверждает, что на премьере в Вашингтоне в 1909 году  президент  США Теодор Рузвельт выкрикнул, перегнувшись через перила ложи:  Отличная  пьеса, мистер Зангвилл! Отличная пьеса!
 
 
2. Виктория Колтунова Михаил Блехман
Виктория Колтунова
Михаил Блехман
ПОЛОЖЕНИЕ О  МЕЖДУНАРОДНОМ  ЛИТЕРАТУРНОМ КОНКУРСЕ
«Чеканное слово   Бабеля »
Конкурс посвящается 125-летию со дня рождения выдающегося писателя начала  20-го века Исаака Бабеля и является конкурсом короткого рассказа, новеллы, как  наиболее ёмкого и редкого жанра прозы непревзойденным мастером которого был  Исаак  Бабель
Конкурс проводится альманахом «Порт-Фолио» (Канада),  альманахом «Свой  вариант» (Украина),   журналом  "Фабрика литературы" (Украина), газетой "Голос  Общины" (Канада), Посольством Украины в Канаде.
Конкурс проводится среди писателей Украины Канады, Белоруссии США и  других стран мира, вне зависимости от языка, на котором они пишут
В конкурсе принимают участие только профессиональные литераторы, члены  творческих союзов, писатели, журналисты, драматурги.
Конкурс проводится в трех номинациях :
  • Новелла с неожиданным концом
  • Рассказ  
  • Произведение, посвященное памяти И. Бабеля
Положение о конкурсе печатается   в газете «Голос Общины» и альманахе «Порт- Фолио».
Произведения-призеры публикуются   там же .
Призеры каждой номинации получают диплом.
Среди призеров номинаций избирается главный победитель, получающий Диплом  победителя.
Жюри конкурса проводит голосование онлайн и высылает призерам дипломы по  электронной почте.
Просьба присылать свои произведения с пометкой «На конкурс им. Бабеля» по  адресу:
Виктория Колтунова (Одесса, Украина)
Михаил Блехман (Монреаль, Канада)
3. ОЛЕГ ГОНЧАРЕНКО МОЯ ДУША – МАЛЕНЬКА УКРАЇНА…
ОЛЕГ  ГОНЧАРЕНКО
МОЯ  ДУША – МАЛЕНЬКА  УКРАЇНА…
(ВЕРЛІБРОВІ  ЛУКИ)
КОЛЬОРОВІ  ПРЕЛЮДІЇ
1.
нічим я так надривно
не неволюсь
як злим обов’язком
цих «безпідставних» стріч
і полюс холоду
і магнетичний полюс
ввібрала в себе
знов натхнена ніч
з якої вдаль прорватись
аніяк
ще добре 
що хоч совість не заснула
і можна просто засвітить
маяк
щоб світло 
очі заблукалим полоснуло
о музо я й не мав нічого проти
пробач
і знову до будителів причисль
ще намалюю просвіток і протінь
і страх
і честь
і істину
і мисль 
2.
жовто-червона периферія
відсвічує свої
нуднуваті
містечкові історії
про вчорашнє сонце
і сьогоднішній падолист
який почався
так раптом і завчасно
люди іще замріяні
але вже заклопотані
обкатують новенькі
«демісезони»
при тому постійно
поглядаючи в небо –
чекають раптових
і завчасних дощів
люди спантеличені
от і забули
про «бабине літо»
люди зосереджені
і повільні
бо крила
ще заважають їм
повзати
3.
що знадобилося
цим дівчатам на пасіці
де в самий раз
лише сиві діди
у рваних басаманами
золотих брилях
між тим
вони таки ходять
між вуликами
мов по «язику»
подіуму
і щасливо сміються
але це не «модельки»
дівчата справжні
цікавий
природний дисонанс
втім нещодавно
читав що бджоли
просто не бачать людей
не сприймають їх як реальність
дівчата на пасіці –
природна нереальність
4.
маленьке руде лисеня
уперше насмілившись
на далеку мандрівку
від маминого лігва
захопившись
сплутало ліс
із серпневим баштаном
і йому здалося
що
вдалося втрапити в лисячий рай –
там було повно величезних
смарагдових куль
якими можна гратися вічно
але нараз одна з них тріснула
забризкавши землю
та рудого шибеника
червоним соком
оскоромившись
лисеня так само солодко
заснуло
обійнявши тілом репнутий кавун
остаточно впевнившись
що
втрапило в лисячий рай
5.
літо насіяло
здичавілих соняхів
на занедбаному
полі
втім чомусь
те не виглядає
сумно
і не ранить серця
здається
все лише повернулося
на круги своя
суцвіття
у соняхів маленькі –
наче сонця
що
віддалившись від людей
нарешті стали зірками
цікаво
чи стали хоч кимось
люди
що 
занедбали
святу вотчину 
рідного поля
6.
жінка стояла
над урвищем обрію
мідна аж медова
до неї всього і було
півжиття 
чи піввічності ходу
а простір до неї
вигравав
синіми хвилями
я готов був іти 
по воді
я готов був іти
під водою
я готов був пройти
через смерть
аби сказати їй 
усього три слова
але море виявилось
пустелею
а хвилі стали барханами
і згадалося з Корану
якщо немає води
перед молитвою
умийся піском
7.
по «шаховій»
червоно-чорній підлозі
концертного залу
розсипано
золоте конфетті –
сміття відгримілого
свята
ще так празниково
блищить саксофон
проте і він уже не в силах
звучати празниково
свято відбулось
свято відбилось
карбом
у календарі вічності
ще вчора отут
кружляли пари
сьогодні на стільцях
сплять 
стомлені одинаки
в цій залі
похмільне розчарування
зате за вікном
сонячний новий будень
8.
а й не існує
непорушної твердині
в огні і вічне плавиться
як лід
є лиш «донині»
«нині»
і «віднині»
що наростають
наче камінь-хризоліт
злетівши
бачиш «геометрію» внизу
і вся твоя натхненність раптом тане
поки не пізно
спіню простору бузу –
татарське пиво
літнього туману
хай заіскриться хмільно й вільно
Азія
аби сп’яніла весело
Європа
згадавши
чемністю пригноблені фантазії
й не пуританські
трепети і тропи
9.
ранок
наче
китайський танець з віялами
кольоровий
аж картатий
мінливий
аж мерехтливий
і на сцені цього ранку
тільки жінки
красиві
аж прекрасні
колоритні
аж незвичні
хто б подумав
що танець з віялами
можна танцювати
під
запорозький марш
проте
виявляється можна
це такий собі ранковий
театральний «теракт»
України
країни красунь
10.
нарешті настала весна
зацвів степ
і зникло
постійне 
зимове бажання
втекти
на безлюдний острів
натомість
явилася мрія
як Еміру Кустуриці
збудувати отут
власне село
і заселити його
тільки друзями
як би писалось отут
як би гралось
співалось і малювалось
але друзі не мирять
між собою
і я щоосені палю
збудоване
ось згадалось із того ж Кустуриці
я вже тридцять років
знімаю свій перший фільм
11.
одиноке дерево
на березі річки
викликає
несвідомий ефект
умиротворення душі
сонце
що вже ховається за обрій
наостанок
щедро розхлюпує протуберанці
на
згасаючий світ
і здається 
що 
притоплена плоскодонка
повнісінька золотих риб
якби ж то не знати
що 
ті вуалехвости –
приречені полонені
що дерево й збереглось
бо треба до чогось
примикати
на сталевий ланець
притоплену плоскодонку
12.
Ісус Христос говорить:
досить тобі
Моєї благодаті
бо сила Моя
здійснюється в немочі
сьогодні я вірю 
йому
як нікому
бо втома
що збила з ніг
так підступно
тим самим
дала мені можливість
нарешті
озирнутись навкруги
і навіть не відчути
а явно побачити
силу-силенну
довколишньої краси
і зробити
вірний висновок:
саме відсутність прекрасного –
причина наших поразок
13.
на цьому квітнику
приємно бути
і будяком
щоправда
більшість квіток –
чужі-чуженні
«прибульці»
але троянда
таки противиться яро –
згадавши свою
шипшинову суть
підставила квіти
здається
під кожний промінь
червневого
червоного сонця
навіть відчуваючи
себе чужим
на цьому святі
буяння кольорів
неможливо
залишитись стороннім
і завмираю щоб стати
усміхненим будяком
14.
квіти 
якісь невідомі
червоні і жовті
на одному кущі
від одного кореня
тягнуться-в’ються
по білій стіні
в свою квіткову 
невідомість
намагаючись сягнути
якоїсь своєї
квіткової височини
землі біля кореня 
не видно
здається
вони ростуть
прямісінько
із серцевини каменю
стою
як заворожений:
ніколи досі не дивився
на море крізь квіти
заквітчане море –
забутий пейзаж раю
15.
маленька
усміхнена
русява дівчинка
уперто намагається
подвигнути 
повітряного змія
на політ
і вона чинить
для того подвиг –
біжить не розбираючи
дороги
босими ногами
по колючій «верблюжці»
не помічаючи що
пляж давно закінчився
крізь вітер
крізь простір і час
її картате ситцеве платтячко
розвівається-палахкотить
на вітрі
розцвічуючи простір
лякаючи час
і нездатний до польоту змій
таки злітає
16. 
такої
гарячої осені
не бачили ще й
аксакали
такого 
червоного листя
іще не сприймала
твердь
а мудрі дерева
із залишками
зеленого і жовтого 
спектру палітри
в палеартричних
покручених вітах
крон
неначе ростуть
із вогню
роззуваюся
і босоніж переходжу
по жару
увесь ліс:
принаймні колись
буду досвідченим
аксакалом
17.
слава Богу
ми таки навчилися
робити
новорічні іграшки
без нальоту
«партійності»
та «ідеологічності» – 
не «кремлі» та «супутники»
не бездушні «шари»
ці 
які принесла
сьогодні дружина
і на підвіконні поклала
гаптовані
українськими узорами –
хрестиком та барвінком
вони такі схожі
на писанки
що навіть від ялинки
запахло квітучою вишнею
до Різдва ще два дні
а в хаті 
здається
уже Великдень
18.
кохана нарвала
цілий букет
лісової рути
і поклала
мені сплячому
в узголів’я
може надіючись
як у пісні
причарувати навічно
та хіба
ще більше причаруєш
причарованого
ось прокинувся
побачив букет
і згадалося з Шевченка:
а виросла рута-рута
волі нашої отрута
шпурнув квіти 
у вікно
забувши 
його й відчинити
стекли по склу
залишаючи райдужні
розводи навічно
19.
сьогодні спробував
намалювати
власну душу
трудився уперто і натхненно
гортав кольори  
мов сторінки
священної Книги
конспектував
кожний порив
кожний порух
спраглого за красою
серця
ось день закінчився
дивлюсь здивовано
на отруджене полотно
і бачу
незрозумілі речі
пояснювати які
немає ні сил
ні сенсу 
відпочивай Фрейде
зрештою 
моя палітра
заслужила на власний портрет
20.
малювати
цю всесвітню весну
все одно
що
намагатися намалювати
сукню 
веселої циганки
яка танцює
свій шалений
контемп життя
в котрім
прагнення любові
і множення
розбурхано
музикою
та пристрастю
до краю країв
до шаленства
до бузувірства ясного
до дикості прекрасної
неможливо неможливе
хіба що умовити пензель
хіба що умовити руку
танцювати так само
НОВІ  ЕКСПРЕСІЇ
1.
на березі
ріки чорно-білої
уявляється світ кольоровий
чимось екстравагантним
як мавританка на снігу
чимось пікантним
як кава із сіллю
намагаєшся дихати
на повні груди
намагаєшся
розплющити очі
на сонце
намагаєшся чути
абсолютно
але колючий
кашель рве горло
але космічна радіація
палить сітківку
але вслухаючись
глухнеш ще більше
і світ стає
чорно-червоним –
кавою з кров’ю
мавританкою у вогні
2.
хата здригнулася
вночі без причини
можливо піддавшись
прощальному гуку лелек
проте гріхи і я
виявились
суттєвим додатком
до земного тяжіння
лелеки полетіли
а хата лишилась
тільки од струсу
густо-густо
пішли тріщини по стіні
і на стіні проявилася
Божа Матір
щоранку моя рука
злітає на молитву
і зупиняється
на рівні серця
у ікони немає обличчя
тим більше дивно
що вона мироточить
без очей
осінніми дощами
2.

the house shuddered
at night for no reason
possibly yielding
to the farewell sound of storks
but sins and I were
an essential application
to the Earth's gravity
the storks flew
and the house remained
the shudder
left nothing but
thousands of cracks on the wall
which had a vague image of
Mother of God
every morning my hand
flies up to a prayer
and stops
near my heart
the icon has no visible eyes
and it's a miracle
that the Mother is weeping
but what should be tears
is just an autumn rain

3. 
далося 
дожити до
джазових пристрастей
по палітрі
п’ятірнею 
проорати навідліг
тропи 
тропічної
терпкої пісні
мабуть
менше малося б
малювати «класику»
класика калічить –
кличе до коней
кудись в минуле
але ж і тут гіркне горизонт
граки 
горять до тла
чманіють до
чорноти
чомусь радіючи
а ти радієш
вирвавшись з яві граків
у яв коней
4.
сидіти б
на заскленій веранді
біля моря
вдивлятися б
у небокрай
крізь вітри і вітрила
не чути б людей
а слухати чайок
таких же нав’язливих
але білих і чистих
як все природне
сонце ламало би
промені об
широкі шибки
викрешуючи із кварцу
небачені плетива
кольорових візерунків
гримає грім
опам’ятовуюся
а я сиджу
у заскленій веранді
біля моря
рефлекторно замальовуючи
візії океану і неба
5.
нині бабці
дебелі та нахабні
а отих
маленьких і сумних
родом з війни
майже не залишилось
смерть списала їх
і заборонила 
їм пересування світом
як списали і заборонили
менти
автомобіль «Побєда»
які там перемоги
на Вдовилівці
втім з автомобілями
легше
є аж кільканадцять
«раритетів»
дороженних і надраєних
до осліпу
а вдови останні
терпнуть у холоді
ба навіть по пам’яті
малюються лише зморшками
6.
чайка собі й не відає
що я зібрався
її малювати
спіймала крилом
повітряний потік
і на хвилі вітру
серфінгує за горизонт
цікаво
чи існують скажімо
повітряні цунамі
хотілось би 
бути чайкою
щоб так легко 
могти досягати
недосяжного
зазирати 
за таїну таїн
поряд «випадковий» 
молодик виймає 
з рюкзака фотоапарат
жену його з берега
геть
бо фото здатне-таки
спинити навіть чайку
7.
взагалі-то ти
лиш для мене «ти»
сам про себе
ти кажеш «я»
а я для тебе «ти»
або ми з тобою
заплуталися
у визначеннях
або ми одне
й те саме
або – абсент
або – «абзац»
втім здається
різниці немає
бо все те
не має значення
якщо немає
значення нас
кожного в окремості
щоб я – лише «я»
щоб ти – лише «ти»
може тому знову
зазираємо у вибух
8.
а цензор-вечір
знов розсипав гранки
просяклих музикою
горобиних крон
і горобці лякливо
збившись в зграйки
тінь осені
забризкують пером
як схожі ми на них
і знову «десь-то» ми
розвіяні
для шляхтичів «пся крев»
а ті що вірші
називають «текстами»
лишились в кроні Дерева-Дерев
а втім які 
до Дерева претензії
як ніч зустріти
мусиш мислить вдень
і
це життя
покласти на поезію
було здається
не найкращою з ідей
9.
колись він часто
ввижався мені вві сні
у хворобливих мареннях
лякаючи
і без того налякану
душу
оцей орлоносий чолов’яга
найжахливішим
було те
що я ніяк не міг
зрозуміти
чого йому від мене
треба
старію
позавчора зазирнув
у дзеркало
і знову побачив
його
виявляється він – це я
а вчора знову його не побачив
побачив сивого діда
тепер жду ночі
аби побачити себе знайомого
хоч уві сні
10.
навіщо хтось
будував цей міст
якщо немає річки
невідомо
а може річка
злякавшись пусти
пішла звідси
і міст залишився
пам’ятником 
колишній правильності
на ньому ніколи
не зійдуться закохані
його оминула
бита дорога
він нічого
не з’єднує
і нікого 
не роз’єднує
такий собі
сам по собі міст
зате він лише мій
а ще він 
чорно-біла матриця 
для майбутніх райдуг
11.
місто –
великий мурашник
що виник
на порожньому місці
з думки
однієї особини
про те
що це її
«чільне місце»
з думки
яка стала мрією
сотень тисяч
особистостей
кожен просто поклав
свою цеглинку
забив свій цвях
аби постали
храми і школи
житла і фортеці
лікарні і… тюрми
місто – велика утопія
що матеріалізувалася
на порожньому місці
12.
отак собі
гілочка до гілочки
патик до патика
носив я цілісінький день
прикинувшись птахом
з дурного дива
гадалося
вимощу гніздо
то може і крила
таки прорвуться
з-під шкіри
з горба натрудженого
бо наче ж і сокіл
але чомусь не літаю
бо наче ж і ангел
та див не творю
гніздо впало і розсипалось
з рісок проявилося обличчя
лісового діда Оха
не прикидайся – прокинешся
просичав дід
і став заготовкою для багаття
а я прокинувся
ох
не… дарма
13.
можна дивитися
до кінця віку
як коні
цілуються лобами
чи дозволяють
цілуватися зіркам
котрі струсив
усесвіт
на їхні круті лоби
можна заздрити
до кінця віку
зіркам
на лобах у коней
які цілуються променями
чи дозволяють
цілуватися лобами
закоханим коням
можна
але стає образливо
за себе
бо ти – лише людина
люди не цілуються всесвітами
і зіркою тебе не відмічено
14.
ти лягаєш за північ
і пізно встаєш
ти – сова
сказав мені якось
один
хитрий плюгавець
навіть не знаючи
на скільки
він має рацію
сова – дійсно 
мій птах
птах котрий
обрав не тільки мене
а й увесь
мій рід ліричний
і мій народ трагічний
пугу-пугу з Лугу
чуєте
як озивається
ваше серце
солов’ї-лелеки-жайвори
ці гості поки тепло
постійно з нами тільки сова
тотем мудрий і хижий
15.
найстрашніше –
дивитися на Жінку
крізь дощ
здається раптом
що між вами
виросла гратована стіна
що повернення немає
що зустрічі не буде
що з цієї води
тебе вже не врятує ніхто
але минає кілька секунд
чи століть
чи тисячоліть
і сезон дощів
таки закінчується
ви зустрічаєтесь
і ти сповідуєшся 
коханій у своїх страхах
жінка сумно посміхається
і раптом говорить:
найстрашніше – 
дивитися на тебе
крізь сльози
16.
не мав
не мусив
і не міг
спинити вечір
тому тоді
й не стишив біг
точніше – втечу
тому тоді
й не зупинив
себе у полі –
давно вже снив
я виром нив
не виром болю
і річка втримала
мов твердь –
в секрет і тут вник
мов крила
плечі пік мольберт
співав етюдник
я зачаровано стояв
на перехресті
бо зрозумів
що вечір – яв
нових експресій
17.
Після морозів
горинь-трава
вибухнула  світо-творінням!
Небо вже голубить 
річку і поле.
Сонце пульсарить 
гарячим промінням.
Медом «жахають» 
живучі бджоли.
Та Каїн на Місяці 
знову
вбиває брата…
І вітер гіркоту 
несе здаля…
І грати із обріїв
не прибрати…
Здригається Земля….
Боже, куди вів час ти?!
Чому на душі неспокійно і клято?!
Є лиш Імовіря…
Та на руках у Вічності
бавляться немовлята!
Вічність –
травинка завзята.
18.
По чорній щоці Землі 
сльозою котиться день.
Він, з вікон, 
очей і душ, 
із обріїв, 
з темно-віття
геть змивши вселенський бруд, 
чийсь гріх оминув лишень,
не прощений, що просяк 
в новітнє тисячоліття.
Сонце променем Землю рубнуло
і, наче злий рій бджолиний,
із вулика, що обвалився в минуле,
день віщий злетів і лине!
Він битиметься у віконниці
й мир жалитиме (по провині!),
допоки годинник не стомиться
іти, залишаючись в «нині».
Двадцяте століття 
перейшли ми вбрід,
при тому не знаючи броду.
І ось – двадцять перше! 
Той самий нарід
в ту ж саму заходить Воду…
19.
Що ж… 
Є час помирати. 
Є час розкидати камені.
Але ж є й час жити 
і час збирати камені – 
будувати з них 
Храми Душі! 
Душі злітаються наші 
на лід 
революційної зими 
тривоги, 
сумніву, 
надії. 
Душі – білі-білі,
як гуси-лебеді 
з маминої пісні. 
Їм би тільки, 
цим душам – 
віри справжньої…
Душі питають:
«То яку ж Україну 
ми мусимо будувати?»
А тіла знову будують
барикади…
20.
нахабно так унадилась
дрімота
до мене
до будівль
дерев і птиць
так яро раю мерехтять ворота
здаля єству
поверженому ниць
надієшся –
щось сонячне присниться
воно і насинається ізнову
мов заглядаєш
в мамину криницю
чи батьківську
знов осягаєш мову
те й дарма
що довкруж періщить дощ
деревам 
птицям
і будівлям
і мені
бо вистачає на палітри площ
й на пензлі вулиць 
в рідній стороні 
“Прочитане – каркас для  власних роздумів...”
                                                                                       (з прочитаного)
                          “ГРАФІТІ”
                   (НЕСПОДІВАНИЙ  АВАНГАРД)
                                   
1.
Слово «стиль» широко вживається
в сучасному мовленні
(стиль професіонала, стиль роботи,
молодіжний стиль, готичний стиль,
стиль керівництва тощо)...
Що ж, давайте розберемося.
Але  для того ми не будемо тут 
обговорювати позитивні чи негативні
 сторони створення Адміністрації
долини Тенесі, 
дисидентський рух
чи місце яке займають 
у періодичній системі елементів
Оксиген і Сульфур.
Йдеться взагалі не про це.
Просто Поточні тексти спрямовані
на перевірку поточних думок Читачів.
А щодо слова «Стиль», то воно означає різновид
чогось з характерними відмінними рисами.
Наприклад, відсутність поезії
в нашому житті 
характеризується найперше
поняттям – «ВІДСУТНІСТЬ».
І тим, здається, все й сказано.
2.
Не все так просто. 
Бачимо:
Доба індустріального суспільства,
характеризується глобальною
індустріалізацією людства,
внаслідок якої, протягом останніх 
двох століть склалася всесвітня
макроцивілізація людства...
В ній 
Кожна людина – це момент.
В ній 
Кожна людина – це піщинка.
Уважно придивимося, 
як невпинно
сиплеться пісок 
у Пісочному Годиннику. 
Ця парадигма сприйняття історичного
Часу і визначила здебільшого
новоєвропейські уявлення,
про рух історії, як лінію
неухильного прогресу.
Все так.
Все правильно.
Але де ж тут Україна?!
3.
Стосовно 
Вільного Племені
знову пригадується:
«Піски. Основа
Залізних снів...»
Піски течуть.
Піски поглинають
Душі
і серця.
Невже – це наша доля?!
Розгляньте предмети навколо нас.
Який елемент становить основу
складу органічних сполук?
Жити здатне тільки те,
що здатне горіти.
Жити здатне тільки те, 
що здатне любити.
Інколи, 
звичайно, 
це потребує 
надлюдських зусиль, 
але:
«Вогню, вогню!
Надлюдської любові!»
4.
Спробуйте скласти речення,
 правильно використавши запозичені слова 
та їх незапозичені відповідники...
Спробуйте знайти 
стратегічний курс трансформації 
українського суспільства...
Спробуйте розглянути,
зразу ж за Бастіа, що трапиться 
коли шибку у вікні розбито...  
Спробуйте пояснити, як 
ви розумієте
поняття «радіус кола»...
Спробуйте зберегти штучне поєднання
традиційного тричленного поділу
етноісторичного процесу
з дискредитованою п’ятичленною 
формаційною схемою.
Спробуйте назвати ту ідеальну
загальну субстанцію, яка є
ідеальним спільним знаменником
всіх цих проявів...
Якщо вам це вдалося,
значить, 
ви – справжній поет. 
5.
Ось ізнову
виник заплутаний клубок 
глобальних суперечностей,
які врешті-решт кинули 
людство
у вогнище нової війни:
У ході битв, що розпочалися,  
Вище командування
використало, навіть, таранні удари
танкових з’єднань, забувши, що
хімічні елементи у вільному стані існують
лише у формі простих речовин.
Втім головну спірну проблему – 
спосіб обчислення Кубатури яйця
ні наступом, ні приступом
розв’язати все одно не вдалося...
Не вдалося також остаточно визначити 
з якого боку мусимо те яйце надбивати на сніданок.
За що ж у війнах гинуть люди?!
Доводиться констатувати, 
що психологічна революція завжди
дає наслідком божевілля,
і що можлива лише революція психіки.
Зверніть увагу
6.
Грошам належить визначне
місце
в ринковій економіці.
Вони виступають як її 
судинна система,
що забезпечує обіг доходів
і витрат
суб’єктів ринку, життєдіяльність
кожної з цих структур...
Урядовці беруть гроші від “А”,
щоб виплатити їх “В”, нагадуючи
всі чудові речі, які він буде мати
і яких би ніколи не мав,
якщо б гроші не були йому передані.
Але!
При цьому вони забувають про наслідки
цього процесу для “А”.
Вони бачать “В”, залишаючи “А”
на одинці зі своїми проблемами.
Саме тому історія людства
 виглядає,
як 

структурно-функціональних систем...
7.
Завдання для 
самоконтролю:
максимум уваги приділяйте 
теоретичним питанням,
тоді вам легше буде засвоювати
будь-який описаний матеріал.
Адже вивчення теорії – не самоціль,
а засіб, що полегшує розуміння
«жлобського суржика»,  біному Ньютона,
програми уряду
та іншої дурні.
А краще – просто 
моліться.
І  не прокидайтесь!
Бо після такого похмілля допоможе
лише довбня. 
Так!
Сьогодні лише сталений обух може
визначити:
що ви таке – Тіло Без Душі 
чи Небесний Скарб?
Тож підставляймо
 під нього 
голови вже сьогодні!
8.
Гроші . . . Гроші. Гроші!
Кожна родина намагається 
організувати свій побут і дозвілля 
максимально раціонально і розумно.
Зробити це не так-то й просто
навіть для досвідчених сімей зі стажем,
не кажучи вже про молоді,
що нещодавно виникли.
Хіба не це ми нині 
спостерігаємо в Україні?
Слід сказати ще й про
притаманний такому стану речей
ментоцид (убивство думки).
Пригадується:
«Десь суть була,
Осталися одгадки.
Десь дім стояв,
Та як його знайти?..»
Що ж залишається Людині?!
Залишається
 живопис по левкасу – основі, 
на якій у давні часи писали
ікони, що згодом ставали 
чудотворними...
9.
Ось астролог-прогноз
людства на майбутні 3 (три) секунди
Вічності:
«Не спокушайтеся щодо
своїх знань
по тому чи іншому предмету.
Вам може здаватися, що ви все 
добре знаєте, але перевірте
себе ще раз,
щоб уникнути непотрібних 
складностей...
Якщо ви хотіли зробити 
пластичну операцію,
то настав відповідний для
 цього час...
Якщо ви давно не сповідались,
сповідайтесь і прийміть причастя…
Віддайте всі борги 
і зачистіть рукописи… »
Але ж це просто якісь
Дезінфекційні заходи!
А хочеться жити»
Як?
Змінивши обличчя, душу і розум?
10.
«Світ відкриває свої шляхи
перед тим,хто знає 
куди прямує...»
Гербіцид для ледачих !
Розумієте, у людей 
пропало
образне мислення!
Точки опори стають
точками незвороття.
Запрограмованість людей,
виключає Боже втручання,
моменти істини і фактор випадку.
Мрію підмінено терплячістю.
Друзі мої! 
 Погодьтеся, що безмежна терпеливість
часто закінчується рабством...
Щасливою ж може бути
тільки духовно-вільна людина.
Вільна, як у помислах, так і у вчинках.
Кажу вам:
«Світ відкриває свої шляхи
перед тим,хто хоче іти!»
Простіть мене.
Мені пора в дорогу.
11.
Чарівний загадковий світ казки.
Як вабив він кожного з нас у дитинстві,
як піднімав на крила Доброти і
Справедливості!
А тепер – нудьга, зневіра і безнадія?
Та, ні – наче ж не без свят:
в Україні відкрився музей
найвидатнішого британця всіх часів;
у Донецькій області організовано
видобування сировини
для виробництва фосфорно-калійних
 добрив;
п’яний китаєць до
смерті загриз
надокучливого собаку;
24 березня – всесвітній день боротьби
з туберкульозом.
Про свято запитуйте за адресою:
press @ 
Заберіть від мене цей народ
чи мене від цього народу!
Як писав Сковорода: 
«Світ ловив мене, та не спіймав».
Слава Богу!!!
12.
ОГОЛОШЕННЯ:
«Шановні Всі!
Прийміть найтепліші 
привітання
у зв’язку з професійним 
святом лохів –
Днем Ощадного 
Коника
І   другого культурного,
суспільно-політичного
Друга!
Цей день – це політика,
 економіка, бізнес,
соціальні проблеми,
кримінальна хроніка,
культура, стиль, спорт...
 А також –
кросворди, комікси, вікторини,
телепрограма на тиждень –
підхожа робота».
Сказалося, як зав’язалося.
Знову доведеться жити
Днем Ощадного 
Коника
І   другого культурного,
суспільно-політичного
Друга…
13.
ОГОЛОШЕННЯ:
«Добродії!
Панове!
Товариші!
А також леді і не дуже.
Не переймайтеся тим, що ви –
не сама довершеність.
Досконалих людей не буває .
І ви не гірші за інших, бо
таланти і можливості кожного 
з нас обмежені.
Насамперед намагайтеся  Жити!
Намагайтеся примусити і спільників,
і ворогів негайно розпочати 
переговори –
намагайтеся 
знайти нових друзів.
Не втрачайте Себе.
Тоді завтра точно буде 
День Нашого Роду!
Посміхайтеся!
ВНОСЬТЕ  
ВКЛАДИ!
БУДЬМО!»
14.
Здавалося б, 
усе просто й 
зрозуміло 
в цьому житті.
Усе вірно.
Наш бронепоїзд летить!
Він давно уже не на запасному путі.
За вікнами степ і степ. 
Зрідка лиш
ріденькі лісосмуги мережать поля. 
Нестерпна спека…
Здається, живи, потій 
і радуйся.
Але я все чогось шукаю, шукаю
Тимчасового.
Чогось я не розумію...
Хіба так мусить бути 
в нормальному суспільстві ?
Хіба це справедливо ?
«Подивіться! Подумайте!
 Опам’ятайтеся! –
з такими словами підходжу до кожного, –
У нас украли 
міражі!»
15.
Карантинні проблеми виникли, 
звичайно, не щойно.
А ще, як на зло, банани, ківі,
 «снікерси» та «рафаелло»
на наших чорноземах не прийнялися
за період короткого 
культурно-політичного ренесансу.
Тож, на жаль, обставини примушують нас
реалізовувати те, що недавно ще ми 
мислили, як далеке від нас –
феноменальний бзик,
або ще одне українське «тому що».
Ми –
НЕСПОКІЙНА
БАЛАМУТІВКА!
Пояснювальний текст:
«Числа не знаєм, бо календаря не маєм,
місяць у небі, год у книзі, а день такий
у нас, як і у вас, поцілуй за те в ........... нас !» 
Чуєте – співаємо:
«Ой на горі,  у сутінках...»,
«Ой-ой-ой, Брате Мій….»?
16.
РЕПОРТАЖ  ІЗ  ДНА  КРИНИЦІ:
«... руда  лінія схожа на гілку
сосни, котру поклали на сонце...»
«Сучасне життя –
безперервна інтоксикація…»
«Піднімаючи хмаринку пилу,
ми беремо участь 
у вбивстві... планети…»
«Мертві бджоли приносять
мертвий мед...»
«Рабів на бал не запрошують.
Рабів запрошують до влади…»
«В кронах інею тополі.
Для болю…»
«Треті півні тричі 
зраджують мовчанням…»
«…уже «люблю батька»
учора виправив 
на «любив батька».
І не заплакав…» 
«Сонце схоже на п’ятак,
покладений на повіки мерця…» 
І це мені,  на жаль,
не  сниться
17.
Думка 
наче аж рве голову:
«Розумна людина розуміє,
що страждання приходять
всупереч її бажанню!»
Навіть боязко стало.
Та це від самоти.
Іду бозна куди…
Нарешті – 
дорожній камінь!
На «мамаї» – з трьох сторін:
«Адміністрація залишає
за собою право на зміну
вартості послуг, у зв’язку
з інфляцією, змінами у 
податковому законодавстві
та збільшенням 
імпортного мита».
Спиняюсь.
Дописую кров’ю: 
«Подорожній, 
ти тут – 
мов на вії 
сльоза!» 
18.
«Я стверджую!», 
«Я об’єдную!»,
«Я відроджую!», 
«Я відновлюю!»,
«Я надихаю!»,
«Я проклинаю!»,
«Я люблю!»,
«Я возвеличую!»,
«Я ненавиджу!»,
«Я будую!»,
«Я рушу!»,
«Я творю!»,
«Я – Людина!»,
« Я – людина!»,
«Я – людина…»,
«Я – …»,
«Я...»,
«Я..», 
«Я.», 
« . »,
.»,
»,
,
.
 19.
“Якщо
хочеш 
бути 
сильним –
біжи,
Якщо
хочеш 
бути
красивим – 
біжи,
Якщо
хочеш 
бути
мудрим – 
біжи!”
Якщо 
хочеш – 
біжи!
Якщо – 
біжи!
Біжи!
Бі-жи!
Бі-бі-бі-жи-жи-жи!
!!!
20.
Аристотель сказав:
«Скільки чеснот – стільки ж і пам’ятей!»
Людина – вир споминів...
Бути собою – основний фах
Людини.
Життя – майстер-клас чеснот.
Основні фахові дисципліни:
Любов, Образотворче мистецтво,
Вечірні бесіди, Стара Лоція,
Аеробіка Історії,
Українська Афористика.
Махатмою стає той,
хто використовує свою
людську форму життя
тільки для того, щоб
вирватися з круговороту
народження і смерті.
Посіяні зерна добра і
любові проростають.
Головне запам’ятайте:
«Заходи першої допомоги
потерпілому від блискавки
такі ж, як і при ушкодженні
електричним струмом
ЗВОРОТНИЙ ШЛЯХ В МАЙБУТНЄ
1.
Вона лежала
на автомобільних шинах
першої барикади
Інститутської вулиці,
яку погромили
вночі «беркути».
Лежала беззахисна
у своїй смерті,
але, навіть у смерті,
красива.
Жінка!
Безіменна Українка!
Вона прийшла
просити свободи.
Але за свободу
довелося воювати
і вмирати.
Вона і померла 
в пориві до майбутнього!
Вітер пестив її волосся
і здмухував  сажу з лиця…
Її імені не знайшов я
серед імен Небесної Сотні.
Думаю: вона воскресла 
на третій день.
І звали її –  Україна.
2.     Петрові САВОРОНІ
Приходь.
Вип’єш вина, а я подивлюся на тебе.
Причастишся за двох.
Я покаюсь за двох.
Почитаєш свої переклади Бродького.
Я порадію Поезії.
Я поплююся на Йосифів.
Чорна черешня капатиме з дерев
у очі
і стікатиме по серцю
в самісіньку душу.
Сад шепотітиме сагу
про Олафа Доу,
мого легендарного двійника.
А сивий ворон,
тотем твоїх пращурів
тінню розправить крила
на наших обличчях.
Приходь.
Пом’янемо мого племінника Богдана,
що загинув під Донецьком.
Хай твій маленький неслух-син
витолочить нарешті болиголов
і розрив траву, і Звізду Полин.
3.
Усе більше і більше розумію,
що існує незрозуміле зрозуміле
і зрозуміле незрозуміле.
Треба просто означити
бачене своїм,
і потому навіть ефемерне
стає явним –
раптом перестає текти годинник Далі,
а з дерева виривається Породілля,
і кінь сяє м’язами, як обілований.
Страшно?
Так! Але ж народжуватися
завжди страшно і боляче.
Може тому, більшість людей
гасить спомин про народження
і бачить усе життя
лише розпливчасте марево часу,
лише сухі дерева
та коней, що не проступають
правдою з ночі?
…Вчитуюся в пророцтва Ісайї.
Відроджуюся! Воскресаю.
4.
Обпиляли тополі.
І культі гілок тепер складено
так пі-ра-мі-даль-но,
як не вдавалося  бути
і справжнім деревам.
На «колодках» смеркують
невидимі ангели,
і намагаються пролізти
крізь кільця зрізів
заворожені їхньою німбоподібністю 
коти.
А ось на одному з полін
вирізано колись ще мною-гардемарином
двозначність «АВВА»
Боже, як же я стомився нині 
від двозначностей!
А як я стомився од війни, яка є,
і якої ніби немає,
те знає лише Бог,
якого ніби немає, а він є!
От і втікаю назад у себе, наклеївши
на обпиляну тополю оголошення:
«Тільки тепер Спляча Красуня померла.
А людожер досі живий
і працює в міському ломбарді 
оцінщиком!».
Підписуюсь: «Євген Шварц».
Може, й озвуться Посвячені…
5.
Ну, от – було і минуло Різдво…
Тепер гукаймо блазнів,
аби веселитися штучно і поштучно –
окремішньо тіло від душі.
Зима, насичена
пам’яттю голодоморів,
леденить душу,
сковує розум,
лякає неповерненням весни.
Вірші не пишуться.
Молитви лякають фальшю.
Одкровення лякають Істиною.
Притуляюсь чолом до Всесвіту –
і Всесвіт тремтить від жаху!
Коцюбнуть окопи з солдатами.
Коцюбнуть солдати в окопах.
А на трибунах – ряджені!
А на вулицях – «ряджені»…
Піду і я – поводжу Козу,
або краще – Царя,
доброго царя
«без царя в голові»…
до… самого Великодня…
6.
День гидкий, наче… ніч (!)
випадкового «просто-сексу»,
після якої хочеться вибачитися
і, вирвавшись на вітер,
видихати, як виблювати,
з глибин душі і тіла
фальш та мускусний запах
осідку зради,
епіцентру свого гріха.
А найстрашніше те,
що скоро настане ніч,
гидка, як… «просто-день»,
в якому ти – Ніхто,
в якому тебе не пробує зрозуміти
межи
двома ковтками текіли
навіть
якась випадкова «міс Всесвіт».
Люди! Це ж так страшно
проіснувати День Байдужості,
який неможливо видихати
і на семи вітрах,
виблювати, навіть вивернувши
нутро!
Бережи вас од того Бог.
7.
Місто шкірилося від спраги,
як бродячий пес,
що даремно шукав воду, – 
усі водопої заковано в труби,
всі труби повернено в надра Землі.
Обличчя міщуків текли.
Душі міщан горіли.
І раптом з ясного сонячного Неба
ринула сонячна злива!
Бог змилувався над спраглими
і явив Диво!
Жадібно п’ють дерева.
Ошаленіло хлебчуть бездомні собаки.
Горобці, забувши про те,
що вони – птахи не водоплавні,
хлюпочуться в калюжах,
полюючи на сонячних зайчиків.
Місто, як мудрий Хадхі,
просурмило Водяне Перемир’я. 
Усе просяяло, як Хрест Животворний!
І тільки обличчя міщуків
продовжують плавитися…
І тільки душі міщан
продовжують згоряти… 
 
8.
Солдатські руки…
На них кожний палець –
спраглий і брудний,
як бедуїн.
Солдатські руки вкриті
тріщинами і «ципками»
від збройного мастила,
рідної землі
і зеленої міді набоїв.
Вони уміють усе –
копати і не копати,
вбивати і не вбивати,
пестити і не пестити…
Але сьогодні
у них відпочинок:
Єви-волонтерки привезли
живучу «семиренку» – 
спокушають літом і надією.
Солдатські руки –
то руки сліпих:
вони обмацують кожне яблуко,
немов планету.
Упізнають.
І плачуть сукровицею…
9.
У квартирах сентиментальних німців
майже всі стіни у вітальнях
завішані світлинами предків.
Доброчинні бюргери 
довго будуть розповідати вам
про свої «гросфатер» і «гросмутер», 
єдина заслуга яких
у тому, що вони жили «законослухняно».
Наші стіни – просто світлини білого вапна –
чисті екрани без сюжетів життя
і ліричних героїв…
Портрети мертвих вважаються
дурним смаком і поганою прикметою.
Проте ж так було не завжди?
Пам’ятаю, у мазанці моєї прабабусі
цілі панорами фото, на рівні з іконами.
Малим я часто вдивлявся в обличчя Родичів,
загиблих у війнах, померлих під час голодоморів,
просто очужілих і зниклих…
Прабабці уже нема. Села нема. Мазанки нема.
Фото згасли у Безвісті і Безіменні.
А я тільки сьогодні, у день свого пятдесятишестиліття,
зрозумів і відчув: «Невідомі мої родимці,
як же я вас люблю! Як же мені вас не вистачає…»
І тоді помер. І воскрес на третю мить.
Тож спасибі вам, Люди Живі, за те, що не покинули,
за те, що ви зі мною навіть тепер,
коли доводиться стояти під моїм Хрестом!
10.
Папа Римський
молиться на своєму балконі,
перед велелюдною юрбою,
за мир в Україні.
Потому відпускає у Небо
білу голубку Пікасо. 
Але на неї 
одразу ж нападають
відверто-чорний ворон
і нібито-біла чайка.
Народ на ватиканській площі
завмирає, споглядаючи
ту нерівну битву.
А разом із ним
завмирає і увесь світ.
Але ж ось –
Голубка-Україна
таки відбивається від хижаків
і поринає у сонячну вись!
«Слава Богу! –
хреститься Папа Римський. –
Там твоє місце, там ти в безпеці
і від відверто-чорних круків,
і від нібито-білих чайок».
11.
Все й спалив би, 
щоб хоч погрітись!
Без різниці – вогнем чи словом!
Хочеться рідного, 
справжнього тепла,
яке очі та руки 
стомлені ще розуміють.
Навіщо душі вся яса космічна?
А тілу достатньо цигарки «Димок»
й печерки у Бескиді хмарочосів.
Цікаво, мабуть, 
плювати із сотого поверху
на вулиць рекламний 
празниковий жар? 
Та навряд чи цікаво 
жити над теплом.
Не варто було 
й городити (г ород?) город,
щоб виросла ця реальність – 
«редька, гіркіша від хрону».
Хотілося храму. Хотілося (с)-хрону.
Краще б лишався (у)-дома:
там попросись навіть до покинутої хати,
то й мертві (!) відчинять. 
12.
Душу – на дощ, 
і пожмакаєш мак:
«Все одно по ньому 
уже жаби цвірінькають!»
Масово так 
таті вгризлись в маслак
транскрипції світу, 
що тріскає.
Вилупитись, може, 
«лапотно» в лупу –
просвітити 
усі парсеки первісні?
Стримуюсь. 
Стараюсь стерпіти ступор.
Мисль – аж під Місяцем!
«С-с-с-с!» – об «після» обпікся.
Одсоловіли солов’ї й слова…
Кришиться кров… 
Легіт лиже легені…
Я крізь містерії міст 
змайстрував
(все-таки!) 
міст із Землі – 
на землю.
13.
І каменю 
вранці 
сльозиться
од тимчасовості 
тиші.
По 
горобцях 
гармати
відгупають 
до пуття,
до 
набою 
останнього:
світ заповзятий!
Вітер 
натужно 
свище…
Стогнеться 
полохливим…
А 
відступати 
й нікуди – 
тільки 
в життя!
14.
І настало безчасся, 
й не стало тиші,
що мінилась-мріла 
туманом в гіллі…
Давно я цей Всесвіт 
ночами слухаю:
«Де плачуть, 
як мріють, 
про що шепочуться?»
Наслухане – вірші майбутні!
І ось нічого не дарує ранок,
порожній для серця і чола.
Господи, поверни мені тишу!
У цім беззвучні, 
в цім вимірі п’ятім,
ніщо не манить, 
ніщо не голубить,
ніхто про любов 
і про пісню не згадує! 
Хочеться просто 
осінньої тиші,
щоб нею, туманною, 
знову землю вкрити,
щоб нею зарибнити мертві ріки…
15.
П’ю трунок 
найсолодший
за світ цей 
наймиліший –
життя-буття, за тебе!
Пий трунок 
найсолодший,
мій світе наймиліший! 
Ти – все, що є у мене.
Даруй іще мені
надії й віри, 
Господи!
Я – все, що є у тебе.
Вдихни ж 
свою любов
навік в єство 
мені.
Пробач мені, 
мій Господи!
Прости, Ісусе Христе,
бо (ні!) не став я кращим…
Та прагну ще навчитися
жертовності 
й любові.  
16.
Розвішуєш цяцьки на
штучнім 
смердючім дереві,
наче втікаючи від
«свята», яке притискає
пам'ять до 
небокраю непрозорого. 
Тебе, як дерево, розсуває,
ламаючи 
спомини-гілки важкі,
всяк «перехожий-як».
Ти знов наче тонеш у
сніги, що ковтнули серце…
Замерзле 
воно десь лежить
на тверді, з якої дерева
усотують сни і зневагу дії.
Хотів лише забутись, і
тебе загубили діти,
як риму. Немає місця
тобі – і не був немов.
Оплакуєш хтозна й що…
То й добре, 
що сліз не видно!
17.
Просочився крізь розмови
й затято мовчиш,
осягаючи 
зрадницьку трепетність часу.
З часом, навіть упавши 
(і вмерши!), 
біжиш…
Десь учора ти зрікся кохання,
тож сьогодні вже й жінку, 
і мрію «береш».
Півжиття ще лишилось у тебе.
Але, що ж ще тримає на світі?!
І судьба вже мовчить: 
закружляв ти її,
притопив у вирах тиші й світла.
Озирнися – 
кого залишив у темноті,
хто повз душу пройшов, 
що пройшло?!
Ще не пізно навчитись цінити
тих, 
котрі голосним і робили тебе,
й те, 
що змогу давало любити.
18.
Такі страшні приходять сни,
моя любове: 
всі – без тебе!
Такий гризе нестерпний біль,
земле моя сумна, 
за тебе!
Я й помилився тільки раз,
та віра не прийшла 
до мене!
Основ немає… 
Я – не я.
Не можу повернутись в себе.
І час мине. 
І біль пройде.
Але чи явиться богиня –
моя любов до мене ще?!
І чи земля, 
як берегиня,
мені зігріє плодом пальці?!
Чи в щось іще повірю сам?!
Моє жадане «Я», 
за тебе
я всім пробачу, 
все віддам!
19.
На межі 18-19 століття
впливи нових інтелектуальних
течій – романтизму та націоналізму –
почали проникати
в українські землі.
Нелегко.
Знадобилось
два століття
болісної адаптації.
Вітер і Протяги...
Освоєння жанру:
“Знову і знову, коли 
приходить день, о Боже,
сонми живих істот
з’являються у цей світ.
Але знову приходить ніч,
і вони, безпомічні,
йдуть у небуття...”
Раптом злетіла чайка.
Жалібно, як у Мазепиній пісні,
кигикнула і повагом попливла
в прозорому повітрі...
Україна!!!
20.
Нам так мало давалось
і мало вдавалось.
Ми сховали свої досвітні вогні
під попелом згаслих поглядів.
Ми чекали, коли коні 
заворушаться в стійлах,
коли закінчиться ЧАС Бика.
І ось – ПРОРИВ !!!
У всього народу – те, що
проявляється приступом
стискаючого болю
за грудиною або печією
в області серця.
Бій у небі, бій на землі!
І кожний 
Мандрівник
відчув Істину:
“Тебе призвано до життя
кров’ю всіх народжень
і смертей!”
Зимове Воскресіння. 
ФЕНОМЕН  МАЙДАНУ.
Ми є! Ми будемо!
Зустрічай нас, Боже!
ВУЛИЦЯ  ХОРОШОЇ  ПОГОДИ
1.
А моє місто й не пнеться в столиці,
тихе, під черешневим плачем.
Йому хочеться пити,
хочеться пити завжди.
Невтолима спрага – 
прикмета заасфальтованого степу.
Я тону у гарячому, глевкому бітумі
його пам’яті. 
Я пам’ятаю (іще пам’ятаю!)
золотогривих шкап на його вулицях,
Довженка в обіймах з кавуном
на його базарі,
Гончара, що дивується його солодкості.
Я чую, як при нічних перекличках міст,
йому жаліється на долю Париж,
бідкається засиллям вологої сивини
Лондон,
молиться на нього Рим.
Думаю собі: «Я співчуваю…»
І дійсно, співчуваю не знати кому і всім.
Я співчуваю й собі,
бо уже півсотні літ шукаю у своєму місті
неіснуючу адресу можливого спокою:
«вул. Хорошої погоди, 5. 08. 59 р.».
2.
Стовбур цієї черешні
схожий на 
оголену жінку.
Це диво створила
сама природа,
мабуть, для мене
сьогоднішнього.
Натруджений
<