ТЕКУЩИЙ ВЫПУСК 225 Сентябрь 2015
Евгения Бильченко Монолог Дон Кихота Валерий Бохов Переводчик Дмитрий Драгилёв ИЗ КУЧЕРСКИХ ПЕСЕН II Сергій Дзюба Як я був агентом ЦРУ Димитр Христов (Болгарія) Поет, драматург, перекладач, бард. Юрий Кирпичёв Культура. США и Россия Наталия Кравченко Счастье не такое как у всех Ольга Кравчук Кара Владислав Кураш Посмотри смерти в глаза Аркадий Маргулис, Виталий Каплан Извозчик Его Сиятельства Никита Николаенко Монолог у могильной плиты Александра ЮНКО
1. Евгения Бильченко Монолог Дон Кихота
      Известная писательница,   литературовед. Родилась 4  октября 1980 года в  КиевеПоэт, прозаик, переводчик.  Культуролог, философ, религиовед. Доктор  культурологии.  Кандидат педагогических наук. Профессор кафедры  культурологии   Института  философского образования и  науки  Национального педагогического  университета  имени Михаила Драгоманова (Киев ). Живёт в Киеве.  Другая  духовная родина - Ивано-Франковск. Автор  сборников поэзий «Моя революция»  (2009), «Жесть»  (2010), «Александрия-208» (2010, соавторстве с Ю.  Крыжановским), «История болезни» (2011), «Две Жени»  (2012), «ПОСТлирика»  (2012). Победитель многих  международных фестивалей и конкурсов поэзии Печатается в Украине и за рубежом. 
     
Монолог Дон Кихота
Обратись к докторам за справкой -
И ментам предъявляй при встрече:
Сумасшествие - это способ
Избегания дураков.    Евгения Бильченко
Если можешь молчать - не тявкай:
Лаем псарника не излечишь.
Вынь из шкафа свой детский посох
И сотри с него кровь песков.
Будь смиренным и будь терпимым.
Стой на почве двумя ногами.
Ни за что не буди округу
Истерией случайных драк.
Заливайся дешёвым пивом.
Обязательно пей с врагами:
Нет на свете вернее друга,
Чем хороший разумный враг.
Привыкай тяжело, но быстро
Расставаться с родным порогом.
Никогда не торчи под дверью
В ночь от вечности − до среды.
Ухмыляйся в лицо гэбисту.
Приникай к тишине пророка.
Обучайся искусству зверя −
Чуять запахи и следы.
Если можешь, − летай, как птица.
Не умеешь, − скользи, как ящер. 
Хочешь гостем быть - стань не прошен
(Если выгонят, − уходи
По-английски, забыв проститься).
Думай только о настоящем,
А когда оно станет прошлым, −
Вырой яму на дне груди.
Ляг на рельс. Поднимись на рею.
Сделай мельницей − Дульсинею.
Собери всех бомжей по люкам
И для них возведи мосты.
Постарайся идти скорее. 
Постарайся любить сильнее.
И не жди, что тебя полюбят
Так же сильно, как любишь ты. 
Будь упругим − и будь безбрежным. 
Будь известным - и будь бесславным.
Выжидай свой последний «Боинг»,
Как ребёнок, на «пуск» косясь.
Проявляй, если хочешь, нежность.
Проявляй, если хочешь, слабость.
Ничего-ничего не бойся, 
То есть бойся − всего и вся.
Растворяйся в густом тумане.
Меряй небо скупым шажочком.
Притворись молодой икринкой
В дебрях древней седой реки…
И следи, как в твоём кармане
Всё отчётливее и жёстче,
Как зелёные «семеринки»,
Наливаются 
Кулаки.
13-14 февраля 2015 г.
Школьники
Артёму Сенчило
Мы воскреснем, мой брат. И снова начнём с азов,
Как тогда, в первом классе: 
Аз, буки, веди, ять...
Мой бумажный сержант, прорвавшийся сквозь Азов,
Превратился в корабль - пучину нутром объять.
Он плывёт, как дурак, сквозь сотни подводных мин.
Он летит на одной (той самой, святой) сопле.
Он буравит морское дно - и спасает мир,
Прогрызая во тьме большую, как солнце, плешь.
Он глотает свой транк - и тут же впадает в транс.
Он надел камуфло, как Моцарт - изящный фрак.
Он давно не страшится грязных зелёных трасс −
Он давно не страшится гладких холёных фраз.
Мы такое прошли… Бояться ли нам теперь?
Королей, костылей ли? Сводок телепрограмм?
Я открыл тебе дверь. Дави на звонок и верь:
За порогом стоит уже не блокпост, − а Храм.
Там, внутри мириады братьев глядят с икон,
И тебе никуда не деться от этих глаз…
Мой бумажный сержант поставил себя на кон
И, когда он взорвётся, −
Сбудется Первый Класс.
14 февраля 2015 г.
Кривым зеркалам
Я рою планету ботами.
Я пули глотаю гроздьями.
Из нор выползают «ботаны»:
Учить меня − чувству Родины.
Учить меня − чувству Матери.
Учить меня − чувству Господа.
Они расстилают скатерти.
Они козыряют ГОСТами.
А пули мои - бумажные:
«Стихи - это то, что кажется».
Я сделаю словом - 
Каждого,
Но нужно ли это - 
Каждому?
Из букв вылезают нытики −
Нытью, как всегда, не верю я.
Стругает людей на винтики
Вселенская Жандармерия.
Таблички, 
Приставки, 
Суффиксы…
Преступники стали судьями.
Мне спину свело от судорог:
Любовь избивают прутьями.
Я виделся с Боддхисаттвами,
Шахиду твердил про Иссу, но
Не любит Халиф писателей,
И суры давно написаны:
Я знаю, что надо - выстоять.
Я знаю, что надо - выстрадать.
Меня продают − по выставкам.
Меня раздают − на выстрелы.
Меня разъяряют жалостью.
Меня усмиряют мерками…
Разбейте меня, пожалуйста:
Я − слишком прямое зеркало.
18 февраля 2015 г.
Рядовой
Всі готові сприймати смерть, якщо це буде не з ними.
Сергей Жадан
Пока наши тучи свой сохраняли цвет,
Мы были единым целым, как «да» и «нет».
Мы прятали в сердце страх, как смешной реликт.
На мордах у нас светился единый лик.
И всё было ясно: «мы» и «они». Они, -
Естественно, тьма и сумрак. 
А мы - огни.
Наш сладостный свет крошился, как пуд халвы:
Хватало на командиров и рядовых.
Хватало на всех. А после пришёл конвой.
И первым опять подставился рядовой.
Оно и понятно: он же - не так умён,
А мы пригодимся (сотням чужих знамён).
Смотри, они реют. Вон их, полным-полно!
А что рядовой? Мы снимем о нём кино,
Напишем стихи о страстной любви к своим…
Помилуй, Господь.
Оставь меня рядовым. 
19 февраля 2015 г.
Счастье: попытка определения
Свобода  - это когда  забываешь отчество у тирана
Иосиф Бродский.
Безымянная, будто в детском кино, звезда
Спит на двенадцатом этаже, но не снятся сны ей.
Наконец-то я понял: счастье - это когда
Из волонтёрских мобильных, стирая слово «война»,
Исчезают кликухи и позывные -
И появляются имена. 
Имена твоих близких друзей и дальних знакомых:
Всех, кто с тобой остался. Всех, кто тебя покинул .
Даль разрастается, как саркома.
Дождь, опадая с веток,
Бесшумно ползёт по Киеву,
Как выходец с того света.
Наконец-то я понял, что обрету покой
После того, как они заколотят
И пустят вниз, дождевой рекой,
Самый последний гроб
С ещё тёплой душевной плотью,
Расстрелянной прямо в лоб.
Вот тогда, моё счастье, у нас наступит своя весна.
К тому времени наши мышцы 
Станут тоньше хвостика мыши.
Но весна всё равно наступит: она
Поведёт нас к Востоку − за болью и былью.
И мы, удивившись, заметим:  мы же
Исчезаем из наших мобильных,
Как волонтёрские имена. 
21 февраля 2015 г.
Песня о всаднике с головой
Я видывал оперу эту в гробу:
За мной повторяют мою же судьбу.
Меня поражают моим же мечом,
Украденным неким чужим палачом
Из кузницы, где закаляют хрусталь
До уровня стали. Хорошая сталь -
У всех палачей, как и прежде в цене:
Едва ты с коня, − и они на коне.
Поэтому, парень, дружи с головой.
Прячь хрупкую шею под плащ боевой.
Молчи о болезнях. Кричи о любви,
Не бойся. Не плачь, Не ропщи. Не зови.
Не думай о скорой: больница - не мёд.
Ты - мёртв. И тебя - только мёртвый поймёт.
Твой конь деревянный - надёжней, чем гроб:
Давай, моя радость, пускайся в галоп!
Лети через горы, поля и луга -
Туда, где ни красть не умеют, ни лгать;
Туда, где росой захлебнулась трава;
Где - кровью из плахи - растёт голова,
Как юный побег - из столетнего пня…
Не будет пускай ни тебя, ни меня,
Но дети, войдя под зелёный покров,
Наступят на корни из наших голов.
22 февраля 2015 г.
Двое
Когда Иуда будет умирать,
Выхаркивая желчь воспоминаний
И комплексов, − он к ложу позовёт
Не Понтия Пилата, но Христа.
Друзья Иуда - трепетная рать -
Опять замкнутся в комнатной нирване.
Мобильные отключатся. Черёд 
Событий - предсказуем. Маета
Людских поступков меркнет перед тьмой
Болезни и просветом суицида,
Когда болеть - уже невмоготу
И некому лекарства оплатить.
Придёт Христос - красивый и немой,
Как медсестра в разгар аппендицита,
Молчанием наполнит пустоту
И даст немного денег - на «пропить»,
Поскольку медицина здесь, увы, −
Бессильна. Вопреки законам детства
Иуда будет, скорчившись от мук,
Корить Христа − за горсть своих монет;
За то, что Крест стал символом молвы -
Той, от которой никуда не деться
Ни бедному Иуде, ни Тому,
Кто просто шёл и выполнял обет.
История знакомая, мой друг.
Её тираж, к несчастью, повторяем,
Как хит о миллионе алых роз,
Как с пищеводом слипшийся хот-дог;
Как руки, замыкающие круг;
Как истина, что «ценим, лишь теряя».
… В любом из нас - Иуда и Христос
Проявятся, когда наступит срок.
24 февраля 2015 г.
Монолог Джордано Бруно
Галилео, мой друг, ты  − вдвое хитрей меня.
Из галактик к тебе слетаются звёзды-вестницы.
Я хотел бы, как ты, кивком избежать огня,
Чтобы после сказать: «И всё-таки, она вертится!»
Я хотел бы, как ты, смешком одурачить суд:
Их невежество, их величество твердолобое.
Притвориться, что ты - их пряник, движок, хомут.
Подыграть им, отсрочив час своего надгробия.
Попытаться понять их коды и номера:
«Люди − братья», и «всяк − мастак на свою позицию».
«Думай шире», − меня учили профессора.
«Будь покорнее», − говорили мне инквизиторы.
«Мерь объемнее − наставлял меня мудрый йог. −
Видишь, сколько дорог? На каждой - своя изюминка».
Я ответил, что у меня − только пара ног
И они направляют шаг на одну, безумную.
Там, где площадь Цветов, там пламя - всегда алей:
На кострах вырастает свежее поколение…
Не читай меня.
Не жалей меня, Галилей!
Знай: душа - бесконечна. Это и есть - Вселенная.
27-28 февраля 2015 г.
Герои нашего времени
Сам себе отец, сам себе сын,
Сам себе петух, сам себя съел.
Веня Дркин
Тебя не слыхать. Ты тихо сидишь в Сети,
Тревогу зажав платком, будто кровь из носа.
Снаружи - то град, то пули, то конфетти:
Живое кино с участием Коза Ностра.
Ты просто сидишь и слушаешь старый рок,
Мотая на ус чужие столбы и вёрсты.
Тебе невдомёк, что крохотный твой мирок -
Такой безопасный! - через денёк взорвётся.
Ты долго сидишь и ждёшь, что «пройдёт само».
Твоя батарейка дышит последним вольтом.
А я… Я - плохой. Я раком ползу в дерьмо,
Себя записав в убийцы и добровольцы.
Я - хуже коня. Я - хуже чумы в пальто. 
И хуже меня, наверное, только время.
Эпоха играет в пошлое шапито,
И бьёт телевизор обухом прямо в темя.
Ты весь превратился в чей-то большой экран.
Под веками века - митинги и окопы.
Из крана бежит, смывая подтёки ран,
Горячая хлорка Азии и Европы.
Сиди, как сидел. Тебе не грозит судья.
Заройся поглубже в душный покой халата.
Ведь ты не виновен так, как виновен я.
Мне жаль, что тебя коснётся моя расплата.
Мы станем одним. Твоя и моя мечта
Сплетёт воедино дедушку и ребёнка.
Мы завтра сбежим (ты - с кресла, я - с блокпоста)
Из времени, как тинэйджеры − из продлёнки. 
И сделают нам − один на двоих разбор.
И каждый получит главное по заслугам…
Любимая наша, прыгнув через забор,
Упрямо пойдёт за будущим, как за плугом.
26-28 февраля 2015 г.
Справка для Прометея
Они не виновны. Их так учили. 
Заметьте: учили мы же,
Когда говорили им: 
«Люди, завтра вам в морды блеснёт свобода».
Когда убеждали их:
«Ваше счастье - всё ближе от вас и ближе».
Когда подстрекали их вжать живот - 
И допрыгнуть до небосвода.
Конечно, мы знали, что воля, радость и небо − 
Придут не сразу.
Конечно, мы ведали, что на мыло 
Сначала пойдут брахманы.
Но мы промолчали. 
Сказать им это - редчайшее садомазо:
Ведь люди не любят страдать и думать, 
Отсюда - и кайф обмана.
Недаром же мистики всего мира 
Скрывают сакральный символ:
Мирянину, чтобы махать флажками, −
Достаточно и канона.
Нас били чужие. И били братья. 
Неявно, но всё же сильно:
Разлившейся речке уже не важно, 
Откуда плывёт каноэ.
А после они собрались на берег 
И выдали: «Кормчий - болен.
Ведь он утешал нас вот тем, вот тем 
И вот тем, а сейчас - другое!» 
Но кормчий предвидел древесный ропот 
Прогнивших дотла пробоин:
Ему при рождении указали, 
Кого изберут изгоем.
История - шлюха: 
Она ложится и с гением, и с дебилом,
Рожая чудовищ и недоумков, 
Естественно, от второго.
А первый становится ветром, мясом, 
Гербарием, болью, былью…
С титанами борются олимпийцы, 
Лишив демиургов крова.
… Он пробовал всё: 
Откровенность битвы 
И клоунский трюк бравады.
Любая попытка сказать им правду 
Кончалась врачом и справкой.
Послушные, бодрые царедворцы 
Резвились под канонады.
Солдаты взрывались. 
Младенцы выли. 
Студенты курили травку.
Они не виновны. Их так учили. 
Их в топку вели, огня дав.
Того, кто давал, разожгли для пробы:
Так опыты ставят в школе…
Когда к моей волчьей норе прискачут, 
В шакалов рядясь, ягнята,
Я их пожалею,
Поставив подпись 
Под жирным курсивом: «Болен».
2 марта 2015 г.
Мистика для собак
Помнишь, малыш, нам было по десять лет? −
Ты говорил с собаками на пали
И получал от них неплохой ответ:
Мы и собаки спали в одной пыли.
Помнишь тот город - с будками вместо крыш?
Там, говорят, война и полно зверья.
Там, говорят, ты умер... Но я, малыш,
Знаю, что ты - живой, а погиб здесь - я.
Впрочем, какая разница - кто и где?
Главное, мы навеки - и навсегда.
Ветер разводит музыку по воде,
И на пали, как псина, поёт вода.
А за Собачьей речкой - растут коты:
Жирные, будто дрожжи прошедших дней.
Кто-то до дрожи Родненький с высоты
Смотрит на них, поскольку Ему видней.
Детство эпохи - вечный священный бунт:
Первый, кто лёг на плаху - навек спасён.
Помнишь, малыш, когда мы играли в будд,
Мы, как собаки, знали о мире всё?
Мир протянул нам лапу - и был таков: 
Маленький Джим большого, увы, не спас…
Помнишь, малыш, нам было по сто веков? -
Жаль, что собаки опередили нас.
4 марта 2015 г.
Тролль-рок
В ночь со вторника на среду,
Ну, а может, на субботу,
Отдохнув и отобедав,
Тролль выходит на работу.
Запасясь волшебной слюнкой
Изувеченного слова,
Тролль выискивает лунки,
Подходящие для сплёва.
Здесь − взорвали эскалатор.
Там − вождя похоронили.
А в Египте аллигатор
Откопал гранату в Ниле.
Здесь - «славян продали оптом».
Там - «Китай глотнули залпом»…
Тролль выискивает опций
Сладкий едкий горький запах.
Кто сегодня ел из миски? -
Отвечай по Интернету!
Раз подписка, два подписка -
Получилась вся планета.
Мир с болезненной истомой
Подбирает к нам пароли:
Утром выползешь из дома -
Тролли, тролли, тролли, тролли.
Разветвлённые каналы,
Баснословные проценты:
Тролли ходят - в генералы.
Тролли ходят - в президенты.
Тролли метят в футболисты
И кучкуются в команды.
Тролли в руки пацифистам
Доверяют автоматы.
Тролль задачу знает чётко:
Он в Крыму копает Трою.
Географией, зайчонок,
Управляют тоже тролли.
Много мест ли?  
Мало тем ли? -
Смолкнут баре и холопы,
Когда Бог затроллит землю
Очистительным потопом.
И спасётся лишь ребёнок,
Прихватив с собой в каюту
Под прикрытием пелёнок,
Куклу,
Жвачку
И… компьютер.
7 марта 2015 г.
Серенада самурая
Аркадию Веселову
Высоким небесным замыслом,
Глубокой подводной заводью 
Приснись мне сегодня − заново,
Как будто мы только встретились
В саду в половину третьего…
С бесхитростным грубым трепетом,
С почти подростковым трением
Скажи мне сегодня - самое.
Пусть сад спеленает саваном
Апрельского снега сакуры.
Ты чувствуешь? - 
Это сатори!
Останься со мной − до пятницы.
Пространство на время пялится,
Ломая кресты и пальцы о
Дубинки, гробы и палицы…
Давай поломаем матрицу.
Пускай эти звери маются:
Меч Ваджры уже вздымается,
Как пах, разрубая занавес…
Родись мне сегодня заново.
8 марта 2015 г.
Women
Видно, что-то совсем неладно в моей стране.
У меня по весне -
Три капельки на окне.
Третий день, как дождит. Я письма пишу жене.
У меня есть жена. Жена моя - на войне.
Идиотский вердикт: жена моя - волонтёр.
У меня есть сосед. Он молча окно протёр
И рассеянно брякнул, выдержав разговор:
«У меня есть жена. Она - боевой майор.
А твоя, что твоя? - Вернётся через три дня.
А моя, что моя? - Она за чертой огня.
Если с ней что не так, братишка, − то нет меня».
Погрустил, покурил и вышел, как порчу снял.
Я сижу и злорадно думаю: «Повезло».
Мне? Ему ли? 
Дождю ли, бьющему о стекло?
Бесноватой соседке? Дворнику с помелом?
Пацану за стеклом, которому всё - облом?
А жена не звонит. Не ливень, − а семь морей.
Я не знаю, она в Днепре? 
Или не в Днепре?
Кто играет? Какие правила в их игре?
И зачем я смотрю в окно о такой поре?
Было время, она ходила на прощу в Крым.
Перед ней замирали гопник и караим.
По ночам она пела: «Если гореть - горим!» −
Не учтя, как смешно и страшно - гореть вторым.
Но добро в этом мире - всё же сильнее зла.
Возвратилась жена, пока что целым цела:
Плачет, скачет по кухне с плеером: 
«Ла-ла-ла»… 
Я не выдам ей, что соседская - умерла.
9 марта 2015 г.
Седьмой А
Я благодарен Богу за всё, что со мной случилось.
За первую мою страсть из седьмого А.
Она не любила танцы. 
Она хорошо училась
И примеряла дома бабушкины боа.
Благодарен за СМС-ки, схваченные зубами, -
Кроличьими зубами с их первобытной цепкостью.
За книги о крайнем Севере.
За грёзы об Алабаме.
За то, что меня крестили в Автокефальной Церкви.
Я благодарен Богу за Станиславскую площадь,
Куда приходили воины, позвякивая медалями.
От их наивной усталости становилось намного проще
Покорять баррикады и осваивать дали.
Я благодарен Богу за первую революцию:
Кажется, это было еще при Махатме Ганди.
Это я выпаривал соль. 
Это я добывал моллюсков
Со дна Индийского океана, в который никто не гадил.
Я благодарен Богу за семейные отношения:
За всё, что них было светлого и постыдного,
Когда моя голова, не удержавшись на шее,
Колобком покатилась прочь из тепла и тыла.
Также я благодарен за то, что ушёл с войны,
Чтобы снова туда вернуться, когда отыграют марши.
За то, что я до сих пор не верю, что все равны,
Потому что весна - моложе, 
А осень - старше.
Я благодарен Ему за грипп и туберкулёз.
За то, что не всякая Хиросима кончается Нагасаки.
За то, что смех иногда бывает сильнее слёз.
За то, что нет бескорыстней слёз, −
Чем в глазах собаки.
За все свои вклады, долги, расплаты.
За мужество встать и соблазн упасть.
За свою последнюю страсть из седьмой палаты,
Как две капли воды не похожую 
На первую мою страсть.
12-13 марта 2015 г.
Веером
И вдруг  пахнуло  выпиской  
Из тысячи больниц.
Борис Пастернак
Лучи в глазах Десны
Рекой слезу катают.
С восьмого блокпоста
Стреляют по кустам.
Предчувствие весны,
Как веер из Китая,
Распущено по ста
Местечкам и местам.
На фронте дали связь.
Разбужен оператор,
Как раненый медведь
В пещере из костей.
Любой прохожий - свят.
Все фильмы - о пиратах.
Контуженная Сеть
Боится новостей.
Скворец разбил стекло.
Больной сбежал с дивана.
И жизнь, махнув крылом,
Стремглав метнулась в синь,
Как детское «Алло!»,
Как липовый диагноз,
Как дружеское «ОМ»,
Как братское «Аминь».
Херсон, 15 марта 2015 г.
Первобытные воды
Игорю Павлюку
Приникнуть к почве - и ручьёв напиться.
По трассам неба ринуться в бега…
Поэта превращают в летописца,
Забыв, что он принадлежит богам.
Богам, а не истории, чей фатум -
Всего лишь повод для его игры.
Столица − блеф. Реален только Фастов:
В его дыре рождаются миры.
Последней ложью дышит нервный город,
Тахикардией улиц трепеща.
Змеиной струйкой стечь под свой же ворот −
За баррикады пледа и плаща.
Пока читатель говорит: «Пишите!
Лечите всё, что в нас еще болит», -
Лечить себя вином и Берешитом,
Откапывать в себе палеолит
И в этом суть искать, как древний орден,
Чьи тамплиеры спят в пыли веков;
Собаку гладить по крылатой морде −
И фенечки плести из поводков.
Послать эпоху голубиной почтой
На букву века. 
Спрыгнуть со стропил.
Остаться чистым, как ручьи и почва…
Из этих вод никто ещё не пил.
18-19 марта 2015 г.
Ночной разговор
И он говорил мне: «Будь незаметен, Джек.
Чем меньше ты виден, тем тебя меньше бьют.
В их маленьком мире тысячи человек
Разводят рабов и молятся на салют.
Их праведный вождь - по факту бесстыжий враль.
Их сладостный мир - лишь повод продлить войну.
Их крысы бегут обратно на свой корабль,
Поскольку, чем плыть, − им проще идти ко дну.
Свирепой зимой стада их мужей и жён
Рожают детей, которыми топят печь»
И он повторял мне: «Будь осторожен, Джон,
Когда подаёшь им карту: у них картечь».
Над генделем нашим кошкой чернела ночь,
И липкая тьма сочилась из всех щелей,
Пока, продолжая в блюдце бычки толочь,
Он делался с каждой стопкой всё злей и злей.
Кабак сотрясало ветром, как детский дом.
Бродяги сиротски жались в чумных углах.
Под утро гроза, махнув боевым крылом,
 Притон разнесла на щепочки в пух и прах.
И буря затихла, будто взорвали ад.
Я вышел в рассвет, и солнце вдохнул душой,
И начал смотреть с улыбкой на всех подряд,
И стало мне - удивительно хорошо…
20 марта 2015 г.
Дочь
Из чистоты горящей в небе шины,
Из духоты котла под Иловайском,
Из тесноты гармоникой прошитых
Провинциальных фронтовых трамваев;
Из маеты домашних патриотов,
Из простоты солдатских перебранок,
Из суши-баров с графикой Киото,
Из русских банков и китайских банок;
Из юноши, который любит Люблин,
Католицизм и светлый лик пророка;
Из слесаря, склонённого над люком
В индустриальной тьме Юго-Востока;
Из глубины души моей вселенской,
Из тишины взорвавшейся планеты,
Из страшной сказки,
Из рыбачьей лески,
Из тиражей речёвок Интернета;
Из касок перепроданных, из шлемов
Музейных скифов, из трофейных раций
Рождается Страна. Над Вифлеемом,
Сгущаясь в точку, время и пространство
Становятся звездой в степях Донбасса
И вниз летят, за лягушачью Ворсклу…
И медсестричка раненая басом
Бодрит Эпоху:
«Тужься, мать. Прорвёмся!»
Днепропетровск, 21-22 марта 2015 г.
Стоимость литературы
Поэт виртуальной эры. Пять тысяч друзей в Фейсбуке.
Картинка под звонким ямбом. Сто лайков за дряблый пост.
Изнанка прошитой веры. Подкладка вчерашней муки.
Попытка взлететь над ямой в лохматое море звёзд.
Поэт виртуальной эры. Анонсы больших проектов.
Афиши из Фотошопа. Мечты переделать мир.
Гордыня без всякой меры. Вопросы глупцов про это.
Соблазны свалить в Европу, где даром − голландский сыр.
Поэт виртуальной эры. Три шины и две канистры.
Бои, блиндажи, окопы. Растяжки наперерез.
Пол-юности − до мадеры. Полстарости − до больницы.
Полсовести - до Европы. Полвечности - до небес.
Поэт виртуальной эры. С десяток бабулек в зале.
Отсутствие нужных грантов. Наличие лишних душ.
Казенная пыль портьеры в гостинице на вокзале,
Чей город боится града и бодро играет пунш.
Поэт виртуальной эры. Чужая судьба в подарок.
Чужая беда в придачу. Чужой напоследок стыд.
Лик сущности - светло-серый - в соцветиях аватарок.
Они на концертах плачут…
А он никогда не спит.
22-23 марта 2015 г.
 
Человек с тысячью глаз
Елене Ломачинской
Мои глаза принадлежат ребёнку.
Я вижу кровь из матки на простынке.
Мой первый крик, пронзительный и звонкий,
Смешит роддом…
Медведь плывёт на льдинке.
Мои глаза принадлежат подростку.
Я вижу бутсы на лотке китайца
И портсигар с отцовской папироской −
Я обречен метаться и скитаться.
Мои глаза принадлежат студенту.
Я вижу списки тех, кто был отчислен
На третьем курсе. 
Изощрённый ментор
Выносит мозг, стремясь его очистить.
Мои глаза принадлежат солдату.
Я призван в бой в одной ночной пижаме.
Я вижу ствол чужого автомата,
Раствор на хлорке и куски сержанта.
Мои глаза принадлежат поэту
И выражают странную способность
Глядеть во тьму и видеть прочерк света.
Я гол и бос. 
Осталась только совесть.
Мои глаза принадлежат пророку.
Я видел всё. 
Теперь я вижу пчёлок.
Они гуртом прилипли к банке сока, −
Я сок не пил, но мне хватает чёток.
Мои глаза принадлежат скелету.
Я вижу крышку с розовой обивкой.
Зимой здесь - тишь.
Поминки только летом:
На них поют, но это не обидно.
Летят века. Сменяются колена:
Троянцы, греки, арии, дравиды…
Мои глаза принадлежат Вселенной.
Их тысячи.
Но каждый ими видит,
И постигает новые законы,
И открывает старые картинки:
Алеют койки. Святятся иконы. 
Бомбят роддом…
Медведь плывет на льдинке. 
26 марта 2015 г.
Monte Cristo Blues
Если ты своим словом сможешь сломать тюрьму,
Подарив заключённым радость увидеть свет,
После первых лучей во тьме −
Будь готов к тому,
Что они надоумят стражу искать твой след.
Граф, они на тебя налепят позорный гриф
Разрушителя добрых правил и прочных догм,
Потому что они лелеют свой замок Иф:
Их любимый тотем - не волк, 
А жандармский дог.
Ненадолго ты будешь ими воспет за бунт,
И они возомнят, что бунт им подарит мир.
О словах: «Я принёс не мир вам, а меч», − 
Забудь:
Этот меч (как и крест) распилят на сувенир.
И когда, озверев, ты станешь вполне жесток,
Принимая у смерти чуждую жизнь взаймы,
Светлоокий монах возьмёт у тебя цветок,
И уста его будут, как облака, − немы.
Он не скажет: 
«Расстанься с текстом, мечом, крестом», −
Приручая тебя к уютным стальным домам…
Если ты своим словом сможешь разрушить Дом, −
Значит, ты своим словом сможешь воздвигнуть Храм.
29 марта 2015 г.
 
Желтое и лиловое
Поэту Анатолию Лемышу 
Деревья бывают жёлтыми и лиловыми,
И почки на них читаются часословами,
И дружной гурьбой в студенческую столовую
Есть мясо из крыс бредут дворовые псы;
И падают звёзды, силясь утешить тернии;
С пророческих слов подростки сдирают темники;
И март, распустив ручьями свои артерии,
Добро и добро кладёт на одни весы.
И так не бывает: это не мир, − а фэнтези:
Святой воробей рождается птицей Фениксом;
Крутой постамент сгорает бумажным фетишем,
Поскольку из камня больше не строят стен;
И Кто-то Ещё, Мечтательный и Рассеянный,
Идёт по земле, где свежую кровь посеяли, −
И всходит на ней пшеница от юга к северу,
Как всходят над блокпостами ростки антенн.
И нет ничего смешней украинских радио,
И нет ничего вкусней сигареты краденой;
И нет ничего, что может тебя не радовать,
Не складывать, как мозаику, смыслы в суть;
И нет ничего быстрее трамвайной линии
От Лепсе до Контрактовой, где пахнет ливером;
И нет ничего прекрасней базарной лилии;
И нет никого невиннее шлюхи с клипсами.
… Когда ты выходишь из буржуазной клиники 
И знаешь, что ты протянешь - 
Ещё чуть-чуть.
2-4 апреля 2015 г.
Ахимса
Когда в гиганты метит гном,
Когда хозяин бьёт раба,
Приходит Ганди с «калашом», −
И начинается стрельба.
Махатма - честный и простой,
Как ты и я, как стар и млад:
Ему вручают холостой,
И он стреляет невпопад,
Малюя пулей акварель,
Глуша бомбёжку стоном раг, −
Но попадает прямо в цель,
Хотя не целится, дурак.
Чечня, Пенджаб. Донбасс, Бейрут.
Неровный путь. Недобрый час.
«Калаш» у Ганди отберут
И врежут им же между глаз.
И закопают под горой:
Аминь, Великая Душа.
И громче всех вопить: 
«Герой!» −
Начнет хозяин «калаша».
8 апреля 2015 г.
Писатель после революции
Посвящается Милану Кундере
-1-
На вселенской доске жизнь и смерть - просто тряпка и мел:
Мы стираем друг друга, как свастику перед уроком.
Я теряю всё то, чего я никогда не имел -
Ты боишься зеркал, но меня называешь уродом.
Здесь никто не хотел этой адской комичной войны,
Но кричали: «Ура!» - и хватали продажные флаги.
Полоумная дрянь, озаботившись благом страны,
Утверждала, что кровь есть вода,
Что течет сквозь фаланги.
И поэтов вели.
И, всучив микрофон, будто кляп,
Затыкали им честь, приказав оглашать то, что надо.
Сквозь косметику рифм проступали подтёки от клякс,
И от них в дурдомах арестанты крушили ограды.
Был, естественно, бунт.
Бесполезный, безжалостный бунт.
Из него, как из пены, рождались тираны и дети,
Из-под ног у богов выбивая скамеечкой грунт...
И за эту петлю лишь поэты и были в ответе.
-2-
Меня окружали сотни.
Потом - десятки.
Остались (как я и чувствовал) - единицы.
Счастливые дети наций играют в прятки:
Их маленьким злым сердцам ничего не снится.
Меняются власти, сходят с ума режимы.
Мы дали свободу тем, кто её не стоил.
Над миром летит Жизневский с душой Раджива.
Правдивых овец под марш загоняют в стойло.
Сансара бежит по кругу усталым пони,
И Шива с небес бросает ему объедки.
Героев так сильно чтут, что уже не помнят
(Как правило, культ - важнее его объекта).
Меня окружали - фаны. Потом - шпионы.
Потом - добровольцы. И под конец - собаки.
Бесхитростный город бодро сверкал неоном,
Жёг шины, пил чай и складывал деньги в банки.
И было всё милым, нежным, фривольным, сладким.
И было всё верным, стойким, смешным, хорошим.
Меня окружали сотни.
Потом - десятки...
Когда единицы кончатся, -
Я вас брошу.
Херсон-Одесса, 10-13 апреля 2015 г.
Зона радости
Майку Кауфману
В престижной приватной школе - закрытой на ключ, как  хоспис,
Богатые Гаутамы готовятся к жизни принцев:
Вдали от людских страданий, 
Покрытые тонким лоском,
Мажоры бетонных джунглей − похожи на юных фрицев.
Их нежную плоть в бейсболках бич правды слегка коробит:
Безумие, смерть и битва - не входят в порядок рая.
Мир тесен, сестра Свобода. 
Практически мы в Европе:
Как боги античных мифов, мы сами её украли.
В концлагерной зоне счастья приглушены гены риска:
Их криков почти не слышно. 
Они обернулись звоном
Весёлого фортепьяно в кафе для господ туристов,
Которыми станут Будды, взращённые в царстве сонных.
Их радость пребудет вечно. 
Их сон - безмятежно сладок.
Их путь - беспредметно гладок: без рытвин, плевков,  окурков…
И только случайный мальчик с прекрасным печальным  взглядом
Похож на того, с Донбасса, в дешёвой спортивной куртке;
Похож на того, с Волыни, что с фронта вернулся пьяным;
Похож на того с Пенджаба, что стал экстремистом-зомби…
И честное фортепьяно, несчастное фортепьяно,
Еврейское фортепьяно 
Ведёт их по кромке зоны. 
18 апреля 2015 г.
Кукольница
На туземных холмах вожди угощают Кука
Кришнаитской едой на травках святой весны…
Мастерица игрушек дарит поэтам кукол,
Если те ей читают строки, где нет - войны.
Мне хотелось бы, Лика, сделать тебя счастливой:
Написать тебе самый добрый библейский текст.
В Гефсиманском саду стыдливо молчат оливы,
Потому что деревья помнят и тех, и тех.
Мне хотелось бы, Лика, сделать тебя печальной:
Нанести тебе самый честный славянский вред.
Знаешь, Родина - это пачка, пусть непочатых,
Но опасных и вкусных раковых сигарет.
Мне хотелось бы, Лика, сделать тебя огромной,
Словно статуя Махаяны, где Будда - бог.
Но Сиддхартха был смертен: он не грозился громом,
Не сжигал городов − и делал лишь то, что мог.
Мне хотелось бы, Лика, сделать тебя хрустальной,
Будто капля росы − в твоих же смешных глазах.
Но такие, как ты, фарфор называют сталью
И на ощупь находят  Крым, где растёт лоза.  
Мне хотелось бы, Лика, плакать с тобой на кухне,
Утешаясь мещанским чайником на огне…
Мне хотелось бы стать твоей самодельной куклой,
Чтобы ты за стихи меня подарила - мне.
19 апреля 2015 г.
Золотой Век
Евгении Барановой
Гранатовой Гранады -
Извечен терпкий вкус.
Верните мне гранату -
И я на ней взорвусь.
Последний Пражский Рыцарь
Звонит в колокола.
Верните мне корытце -
Для рыбки из стекла.
Пусть сказка разобьётся
О жидкий небосвод -
Верните мне ньюйоркца
Без Статуй и Свобод.
Стоять - невыносимо.
Лежать - болит земля…
Верните мне Россию
Без Кромвеля Кремля.
Без батюшек на танках.
Без уличных улик.
Верните мне Итаку,
Где дома жил Улисс.
Где маленькое солнце
Веснушчатым прыщом
У юного гасконца
Рыжело под плащом.
 И пусть Гаврош, присвистнув,
Сорвёт с двери очаг
И мне вернёт Отчизну
На шинах и свечах,
Чей дом многоэтажный
Дробил и множил свет…
И будет точно так же,
Как не было - и нет.
20 апреля 2015 г.
Эдельвейсы
Облачная гряда 
Легла меж друзьями… Простились
Перелётные гуси навек.
Мацуо Басё
Мне пора уходить. 
Я и так уже здесь засиделся.
Я принёс вам всё то, что имел: книгу, торбу и меч.
И своё бусидо, и своё христианское детство,
И все вены земли, вдоль по рекам которых вам течь.
Я принёс вам любовь - ту, что вы обратили в забаву.
Я вам правду соткал - ту, что вы перешили на ложь.
Я добыл вам свободу, − но вы её сделали правом
Убивать за свободу того, кто на вас не похож .
Мне и вправду - пора. 
Не держите меня на пороге.
Побратимы мои, дорогие мои палачи,
Не вливайте в меня свои страхи, грехи и пороки:
Я - порожний сосуд, сквозь который струятся лучи.
Эти токи небес. Эти нервные ткани Вселенной.
Эти пальчики звёзд, что над пропастью мира дрожат.
Я желаю вам сил − пережить пятьдесят поколений
И построить страну по моим дармовым чертежам −
Тем, что вы по столу разбросали под спирт и селёдку,
Когда пили за всех, кто вам дорог (включая меня).
Мне пора уходить: 
Там, вдали, белокрылая лодка
По разбегу заменит убитого вами коня
И умчит меня в край, где на склепах цветут эдельвейсы;
Где из чаши для сбора налогов берёзовый сок
Пьёт задумчивый Кришна, сидящий с коляской на рельсах,
А в коляске звенит погремушкой Софиевский Бог.
29 апреля 2015 г.
Чили
Запах площади… Слишком тёплый. 
Слишком тихий − и слишком вещий.
Здесь покоится время, расстрелянное пространством.
Так пахнут ботинки повешенных. 
Так пахнут старые вещи.
Так пахнут рации полисменов, разгоняющих  демонстрации.
Запах площади… Слишком тайный.
Слишком явный − и слишком нервный.
В его неземном смирении есть что-то от кришнаитов.
Свои убивают только своих. 
Вторые рожают первых.
Всякий рывок из ряда наказуем апартеидом.
Запах площади… Слишком нежный.
Слишком робкий − и слишком смелый:
Будто все любовники мира здесь ловили ночные такси,
Наплевав на законы жизни,
Осознав беззаконье смерти,
После которой они не встретятся - даже на Небеси.
Запах площади… Слишком свежий:
Курить перед казнью - и то неловко. 
Последний бычок Виктора Хары здесь меняют на полный  блок.
И я сворачиваю за угол, стараясь держаться бровки,
Вдоль которой лежат собаки, 
Стерилизованные от блох.
30 апреля 2015 г.
История одной аварии, или
Соло для солдата-алкоголика
М.Л.
Ты слаб, но пока летишь ,
И ветер тебя несёт…
Наступит момент, малыш, −
И ты осознаешь всё.
Пусть я тебе - брат не брат.
Пусть я тебе - друг не друг.
Но, если кругом - парад,
И сотни фашистских рук
Впиваются в твой кадык
Под вопли: «Герой, ура!» −
Ты видишь, что мир, − как дым,
И войны его - игра,
Где лузером станет лох,
Что первым пойдёт под танк.
Страну не спасут ни Блок,
Ни лирика в стиле тан,
Ни горький напев сурьмы,
Ни Кафка, ни Эрих Фромм…
А ты говоришь, что мы,
Как дети, её спасём.
И пьёшь. 
Непрерывно пьёшь,
Впадая в «афганский» сдвиг,
Свой дембельский честный ёрш,
Замешанный на крови.
Замешанный на любви
(Прости за банальность рифм):
Такой озорной  - на вид.
Такой неземной - внутри.
Авария... Вот хана.
Соскок по закону Вед:
Ведь это не джип - 
Страна! -
Летит кувырком в кювет.
Но нас не дождётся морг −
На нас зарастёт трава.
Жива ли я? 
Ты ли мёртв?
Ты жив? 
Или я мертва?
Ацтек, потерявший скво,
Тезей, потерявший нить,
Не слушайся никого:
Я больше не в силах пить
Из этих вонючих ям
Болота былых идей…
Течёт золота струя
Из сердца Вселенной…
Пей!
3 мая 2015 г.
Баллада о лаврах и терниях
Удел поэтов, собственно, таков:
Когда их в глушь ведёт тропа кривая,
Они плетут подобия венков
И друг на друга шумно надевают.
И чествуют друг друга на пирах
В лице изящных льстивых царедворцев,
Скрывая в пиджаках подспудный страх
Перед простым солдатским разговорцем.
Когда поэтов царь зовёт к себе,
Суля раздачу кренделей и грантов,
Они ползут, послушные судьбе,
По трупам нищих, магов и талантов. 
А где-то там - Кузбасс, Донбасс, Кривбасс.
Руда веков и антрацит столетий.
Война. Вокзал. 
Бродяга возле касс.
Старушка в пыльном штопаном берете. 
И беженцы, что просят дать приют.
И воины, что пьют под блокпостами.
И девушки, что воинам дают.
И йогины, что верят Гаутаме. 
И детский сад − в рубцах снарядных дыр.
И на кило − ошмётки пленных в ямах.
И весь большой, с ума сошедший, мир,
Который не спасёшь добротным ямбом.
Под небом птиц, забыв, что значит взмах,
Лежит земля - холодная, как тундра.  
Поэты мирно греются в домах,
На чьих дверях − табличка: 
«Дом культуры».
Поэты пьют хорошее вино
И восседают тушами на ворсе.
… А я из одуванчиков венок
Пускаю вниз:
По Ингульцу и Ворскле. 
12 мая 2015 г.
Из цикла «Волонтёрка»
Дивно не те, що вона у нього була, 
А що була вона - ну, якась… «не така» (БЖ)
Фея играет в детство: учит, ругает, гложет
И, как вайшнав, трезвонит бисерной гроздью фенек.
Фея - намного старше. Фея - чуть-чуть моложе. 
Фея мне служит мамой. Мама мне служит феей.
Фея мне служит братом. Мама мне служит светом.
Свет, обернув газеткой, молча, кладут в коробку,
И заливают цинком, и не дают ответа:
В каждом мобильном зуммер, как поводок, − короткий.
Фея играет в битву. Мама играет в вечность.
Бог сотворил систему в ясных святых пределах,
Втиснувшись в кои люди стали себя калечить,
Ибо увечья, детка, − всё, что мы можем делать.
Всё, что мы можем строить - всё, что мы можем рушить,
Создано из металла не за одну неделю.
Батюшка, как гаишник, просит: «Откройте душу!»
Парень, иди в хирурги: лучше - копаться в теле .
Это - не так опасно: тело - простой багажник:
Он от рожденья полон − гнилью кишечных страхов,
Болью сердечных капель, пылью дешёвой ганжи…
Мама мне служит пледом. Фея мне служит плахой. 
От сотворенья жизни слов в алфавите мало:
Вот почему так много вычурных мёртвых реплик.
Фея сомкнула губы. Мама вконец устала
Правду тащить из грязи, будто из сказки - репку.
Я - не младенец, знаю: фея одна не сможет.
Жалко смотреть на бодрость глупых её усилий... 
Дай же ей дедку с бабкой, внучку и жучку, Боже!
Мама, прости, что сыну руки вчера отбили. 
Он тебе не поможет. Хочешь - рыдай до дрожи.
Хочешь - бери и властвуй. Хочешь - верни на сдачу.
Мама - на эру старше. Фея - на миг моложе.
Обе - совсем девчонки (даже, когда не плачут).
9-12 мая 2015 г.
God Blues
Плещет Стикс, 
Да на нём Харона нет,
Тропки кладбища крыты гравием;
Если быть уже похороненнным,
То по нью-орлеанским правилам:
Под оркестр чернокожий джазовый,
Что вослед ритуальным бусикам
Мечет гаммы Любви 
Алмазами;
И меня пацаны 
В гробу трясут,
Позволяя мне пританцовывать
К удовольствию всей компании;
И летят лепестки пунцовые 
От Японии - до Испании;
Не хочу ни бабла, ни промысла −
Ни стиха не хочу, ни голоса:
Лишь бы блюз разноцветной проседью
Напоследок взъерошил волосы
И развеял по ветру 
Перхотью
То, что руки плели 
Из бисера;
Мы у Бога, увы, − не первые:
Он, 
Привыкший плясать с избитыми
Под мелодии их ущербные,
Через Стикс меня пустит 
Зайцем и
Разрешит соловьиным щебетом
Оборваться 
Импровизации… 
5, 12 мая 2015 г.
Медузы
Когда на исходе фильма,
Где в ужас придёт Хичкок,
Меня, докурив до фильтра
И выплюнув, как бычок,
Родная страна забросит,
Боясь, что прожжёт ладонь, −
Я солнцем раскрашу проседь
И молча уйду в огонь.
И будет огонь прохладен,
С водой заключив союз,
И в ней среди мхов и впадин
Я встречу святых медуз
И стану на них молиться,
Как предки островитян
Молились камням, и птицам,
И бабочкам, и костям.
А где-то за дальним дымом,
За гарью, за горькой тьмой
Вчерашние побратимы
Меня позовут домой.
И буду я возвращаться,
Но медленней, чем всегда;
И будет мне вслед на счастье
О море шептать звезда.
В том доме, пропахшем дустом,
Я выпью солёный яд,
Уверовав, что медузы
Меня позовут Назад…
19 мая 2015 г.
Ненаписанные стихи 
 
Как тебе пишется, Джейн, в волчьих лапах?
Юрий Крыжановский
Ей писалось темно и больно, − но были «транки»:
После двух или трёх она уже засыпала;
И её засыпало, 
Медленно засыпало
Лебединой небесной кашей, как льдиной - санки.
В её снах Одиссей не плыл к берегам Итаки
И Ахилл не водил армады под стены Трои:
Это здесь, наяву, народу нужны герои…
Ей писалось светло и мирно, − но были танки.
И она понимала: жизнь - смертоносный вирус
(Она много чего опасного понимала).
Жаль, что он не писал ей или писал так мало ,
Будто все, кто был до,− его по словечку вытряс.
Как прицеп, добавлялись быт и недуги тела:
Груз страдания - от зачина и до кончины.
Иногда ей хотелось больше не быть мужчиной,
Но и женщиной быть не очень-то и хотелось.
В девятнадцать - исчезла склонность играть в трусиху,
И, наверное, только в тридцать − ослабла трусость. 
В её снах украинец пил самогонку с русским,
Чтил раввина − шахид и верил индиец − сикху.
И она просыпалось, в омут работы вжавшись,
Ковырялась в бумагах - собственных и случайных, −
Запивала всё те же «транки» вином и чаем,
Обучаясь дремать в метро и не бить на жалость.
А когда тишиной, как бомбой, срывало крышу
И давило постелью после дневных пробежек,
Она целую ночь писала стихи − себе же, −
Представляя того, 
Кто ей ничего не пишет.
19-20 мая 2015 г.
Украинское хокку.

Скрипучий лифт.
Мальчик заклеил свастики портретами футболистов...
Весна.
21 мая 2015 г.
Оптика
Глядя в глаза иконы,
Будто в глаза принцессы, 
Выбей из сердца беса,
Выйди живым из леса,
Съешь своего дракона.
Глядя в глаза Отчизны,
Будто в глаза кентавра,
Пой для неё кантату,
Пей заодно с кентами,
Но оставайся чистым.
Если увидишь пламя,
Будь, как солдат, − отважен.
Можешь - подставься дважды,
Но не считай, что «ваши» −
Лучше убитых вами. 
Если увидишь Свами,
Не задавай вопросов.
Сделайся проще проса,
Переходи на прозу
И не играй словами.
Глядя в глаза младенца,
Помни, что есть иконы,
Не нарушай законы
(И нарушай законы,
Если на них - Освенцим).
Все мы умрём нагими:
Тысячи поколений -
Цезарь, Бандера, Ленин…
Глядя в глаза Вселенной,
Помни, что есть - 
Другие.
22 мая 2015 г.
Communism
Сергею Жадану
На алой простыне в банальном «Англетере»
Поэт не режет вен. 
Поэт не вьёт петлю.
Он чтит законы дзен − по пролетарской вере −
И дереву в лицо, смеясь, кричит: «Люблю!»
На алой простыне, казённый пол обхаркав,
Вожак передовых лежит без задних ног.
За окнами гудит индустриальный Харьков -
Прекрасный, как Жадан, − и страшный, как Хичкок.
На алой простыне, блошиной и советской,
Лежит безумный век, которым правит чёрт.
Огромный красный шмель засел на занавеске,
Как снайпер на посту, − и целится в плечо.
На алой простыне, горящей, будто парус,
Ассолевой мечты о лучшем из миров,
Лежит поддатый Грей, 
А рядом с ним, на пару:
Полпачки сигарет, граната и «Мерло».
На алой простыне - дешёвой, как паршивка
Классических стихов «элиты от пера»,
Лежит моя страна - Божественной Ошибкой, −
И в грязный потолок плюёт своё «Ура!»
Меняются вожди, режимы отсекая.
Для каждой из голов готовится тесак.
С деревьев каплет кровь.
… И стелется Сумская
Кровавой простынёй на детских парусах.
Харьков, ночь с 24 на 25 мая, гостиница.
Лес
Внутри себя спокойнее. там лес.
И попугая радужные перья…
Евгения Баранова
Жалеть себя. 
Как девочка, - жалеть.
Глотая бутик в харьковском экспрессе,
Топить слезу в китайском майонезе
И плакать так, − как в детстве учат петь.
Пищать в кулак. Забыть, что ты - «солдат»
(И «брат», и «друг», и крепкий локоть в давке).
К тому ж - поэт. 
К тому ж еще - «гражданский»!
Так говорят… Прости, что говорят.
Им просто легче так тебя постичь,
Поскольку целость делится на грани.
Ты - разделён:
Точнее, ты - изранен
На сотни ртов, как праздничный кулич.
Так угости их! 
Пусть жуют гурьбой.
Не экономь. Не ёрничай. Не парься.
Останься в них - весельем и напастью, −
И пусть они подавятся тобой,
Как ты - дорожным сэндичем, в проём
Между сидений сунув куль облезлый.
«Внутри себя, − сказали, − пахнет лесом»…
Оно-то так.
Но лес кишит зверьём.
Растяжек тьма - на каждый метр травы.
Идя по ним, ты обретаешь сиддхи
И плачешь так, как в дурке плачут психи,
Когда во сне их рвут на части львы.
25 мая 2015 г.
Моя маленькая игра
Аркадию Веселову
… И было Лето.
Рыбы шли домой,
Меся песок отросшими ногами.
Богатый бомж звенел чужой сумой.
Буржуа нёс цветочки Гаутаме.
… И было Море.
Крым приплыл назад
И встречен был не танком, но свирелью.
Донбасс накрыл не град, а звездопад.
И Карлсон всех подряд кормил вареньем.
… И было Солнце -
Жаркое, как снег.
Как майский дождь, когда о нём не просят.
Конкистадору скальп вернул ацтек,
Раскрасив охрой выдранную проседь.
… И было Счастье,
Будто Бабий Яр
Воскрес, восстал и обратился в Слово.
___
… Так ты меня учил играть в бильярд,
Толкая шарик с меткостью Жеглова.
27 мая 2015 г.
Руссо
Майку Кауфману
Все, чего я не жаждал и не хочу, −
В  виде знамён подняли на каланчу.
Всё, о чём я помыслить - и то не смел,
В виде отходов сбросили в ямы тел.
Я подошёл чуть ближе - сказать им: «Стоп!»
Мне указали дулом − на мой же гроб.
Я улыбнулся: 
«Хватит смешить судьбу,
Я из-за вас, ребята, − давно в гробу» .
Злой якобинец в страхе взмахнул мечом.
Хитрый Людовик сплюнул через плечо.
Всхлипнула баба, кутаясь в рукава
(Дал бы платок, да стыдно: она - вдова).
Дальше пошли казённые чудеса:
Левых казнили каждые полчаса.
Правых вели к трибуне, как на рожон.
Честный центрист 
Вспорол себе пуп ножом.
Впрочем, сэппуку в центре Парижа - стыд:
Здесь есть палач, и врач, и восточный гид.
Всякий из них расскажет вам, что кино
О самураях - это, пардон, смешно
И неразумно в наш просвещённый век,
Где отведён для каждого - свой отсек:
Школа, больница, хоспис, война, тюрьма…
Вот для чего был нужен прогресс ума!
«Вот для чего был нужен и ты, Жан-Жак», −
Скажет мне вождь, подсунув под нос кулак.
Я соглашусь: 
«Оно, комманданте, так,
Раз даже Вы назвали мной свой коньяк».
Я соглашусь и молча пойду домой.
В доме моём живёт музыкант немой.
Я попрошу беднягу достать гобой:
«Милый, сыграй!
Сегодня я пьян - собой».
1 июня 2015 г.
Бабушка  ( Молитва за Бога )
Есть особая прелесть
В этих, бурей измятых,
Сломанных хризантемах
М. Басё .
Никому на земле нет дела, что ты - один,
Потому что, чем больше воли, − тем больше вони:
Всякий шут тебя вынуждает сидеть на троне.
Всякий брут тебе шепчет: 
«Радуйся, господин!»
Никому на земле нет дела, что ты - одна,
Как бывает одна ответственная студентка,
Когда пишет диплом, 
А парень гуляет с девкой,
Прожигает по барам деньги и пьёт до дна.
Никому на земле нет дела, что мы - одни:
Всей чахоткой страны − от Азии до Европы.
Ни Москва, ни Брюссель не станут лечить сиропом
Наш духовный бронхит…
Не веришь? − Изволь, дыхни!
Никому на земле нет дела, что я - одно
Только с Космосом:
Пусть Отчизна, и вождь, и дева
Мной любимы, но я от них ухожу налево,
Потому что там сад - и бабушка в кимоно.
Каждый вечер она выходит на свой порог -
Согревать от снегов измятые хризантемы.
Как бамбук, у неё на крыше растёт антенна,
Чтобы слышать всех тех, кто болен  и одинок.
По утрам, распуская крылья цветных гардин,
Она варит зелёный чай из опалых листьев
И летит в небеса - 
За Господа помолиться…
Никому на земле нет дела, что Он - Один.
3 июня 2015 г.
АРКАДИЙ ВЕСЕЛОВ - ЕВГЕНИЯ БИЛЬЧЕНКО. 
ПОСЛЕДНИЙ НА СВЕТЕ ХИПСТЕР
1. Аркадий Веселов.
***
Евгении Бильченко
Последний на свете хипстер
Откроет святой рюкзак
И вытащит - нет, не свитер, −
А старый облезлый « Fuck».
И скажет простую фразу:
«Горите в своём аду.
На небе растут алмазы:
Я лучше туда пойду».
Июнь, 2014.
2. Евгения Бильченко
***
Аркадию Веселову
Последний на свете хипстер,
Которого все зовут
«Гражданским поэтом», сыплет
Словами и ест кунжут.
Последний на свете хипстер
(Что значит: «смешной вдвойне»)
Лепил Галатей из гипса
На странной чужой войне.
Последний на свете хипстер
Вернулся с войны домой;
И ждал его дома Ибсен,
И Лермонтов, и Толстой.
Последний на свете хипстер
Был предан страной не раз,
Но верил, что в жёлтых листьях
Зарыт голубой алмаз.
Последний на свете хипстер,
Рисуя волшебный знак
Тонёхонькой райской кистью,
В аду потерял рюкзак.
И горло его иссохло,
И пот в боевой руке…
И только бандана солнца
На глупой горит башке.
А девочки носят клипсы,
А мальчики - 
Клеть и плеть…
Последний на свете хипстер
Не станет сегодня петь.
Июнь 2015 г.
500 растаманских шапок
Здравствуйте, милый трендовый Чак Паланик.
Я отвердел. Душа моя, − как палладий:
Та, что была - нежнее крыла касатки, −
Только сейчас не стоит её касаться.
Знаете, едкий каверзный Чак Паланик, 
Я ваш роман купил в дорогой палате,
Где продавщицы свеженького пошиба
Вводят Вас в Яндекс, делая тьму ошибок
В имени и фамилии. Чак Паланик!
Я не умею с этим дерьмом поладить,
Где обыватель в пьяном тылу квартиры
Точит ножи, готовясь к худому миру.
Слушайте же, карманный мой Чак Паланик,
Да я устал. Но сердце ещё пылает
Тайной мечтой: что сын в голубой пижаме
Сбросит с балкона папин сундук с ножами.
Я не курю гашиш. Не сижу на «плане».
Я ни в кого не целился. Сэр Паланик,
Брат, объясни мне - я, хоть убей, не знаю:
Кто и за что суёт мне  −чужое знамя?
Шаг мой в Ничто был слаб, но ни разу - шаток.
Я бы купил пятьсот растаманских шапок!
Я бы носил их каждую − вместо каски…
Дай мне, гранату, Чак.
И забудь про сказки. 
8 июня 2015 г.
Китайское: Мастер Левша
Артёму Сенчило
Когда зверьми становятся свои
(Насчёт чужих я скромно умолчу),
Следи за ходом маленькой ладьи.
Держись за вёсла.
Экономь свечу.
Отбрось сомненья.
Думай о мече:
Чем меньше мыслей, − тем верней удар. 
И помни: воск мельчает − не в свече,
А в сердце, если в свист уходит пар
Над варящимся рисом…
Ешь свой рис,
Не чуя запах, не смакуя вкус.
Тебе арийцы прокричат: «Метис!»
Тебя метисы прострочат: «Индус!»
На целый мир - открыт пустой карман:
Им будет мало, сколько ты не дашь.
Потом фашист воскликнет: 
«Сгинь, хиппан!»
Потом хиппан прошепчет:
«Сдохни, фаш».
Не тешь себя, что даже Будда шёл
Путём Срединным: он не пел стихи.
А ты? Что ты? 
Ты можешь бить о пол
Копытцами подкованной блохи,
Которую ты сам же подковал,
И накормил, 
B в лодку взял с собой,
Надеясь: никакой девятый вал -
И веря: никакой восьмой прибой -
Не в силах опрокинуть ни ладью,
Ни Мастера, ни бедную блоху…
Но ты уже попал под их статью,
Где матом прописали, 
Who is ху,
Из жалости сказав тебе: «Иди. 
Ищи свой челн: 
Он сломан, но чуть-чуть»…
Следи за ходом маленькой ладьи
И, Дао ради, − экономь свечу!
8 июня 2015 г.
Цена пацифика
Знаешь, Федя, а на войнушке всё было проще:
Я считал, что отлично знаю, где рай, где ад.
Я не спрашивал Бога, кто из нас виноват,
Полагая, что путь к победе подобен Проще.
Я не думал о «смысле жизни» и разных фразах,
Потому что вся жизнь − сводилась к тому кусту,
Заползти под который, плавясь в чужом поту,
Означало добыть Вселенную - всю и сразу.
Тыл, куда я пришёл, − потешен, как заграница:
Самолётик кружит над крышами мирных дач.
Вам по-прежнему снятся траппы, а мне, хоть плачь,
Даже трупы - и те давно перестали сниться.
Пучеглазый поэт пищал мне о тропке к свету:
Аж взопрел, тарахтя: «Подумай: она - узка!»
Я подумал… 
Но тут такая взяла тоска,
Что уж лучше бы я не видел того поэта.
Я взревел. Он всплакнул. А ты бы что сделал, Федя?
Сколько раз я тебя не спрашивал, - ты молчишь.
Впрочем, ладно, не парься: ты бы курил гашиш,
Посылая к своей нирване − мой путь к победе. 
Вот такая, братуха, шняга у нас - планета:
Где ни плюнь, или мина вырастет, или рожь.
Ты учился на гуру, Федя. Ты классно врёшь.
 У тебя в черепушке - три университета. 
У меня в черепушке - чёрная гарь зимы:
Той зимы, где мои полроты легло на сопке…
Посмотри-ка! 
Поэт вернулся и вытер сопли:
Он, наверно, − такой же конченый, как и мы. 
12-13 июня 2015 г.
 
Баллада о нашем трамвае
Актёру Андрею Морозу
Мир без войны - огромен, как каравай,
Мандала, бублик, блюдечко, анаша…
Мир без войны - прекрасен, 
Как тот трамвай,
Где за студента пьяного без гроша
Платит девчонка с крашеной хной косой,
Чтобы за это он ей достал Луну.
Мир без войны - святой, холостой, босой:
Он − бесшабашен, даже идя ко дну.
Он − бесподобен, как молодой актёр-
Трагик, когда комедия - путь во мглу.
Он - благороден, как полоумный вор,
Банковский фонд раздавший всему селу.
Он - бесконечен, как переводы Вед,
Если бы их в трёхстишия сжал Басё.
Он - бессердечен: не потому, что нет
Сердца - напротив: 
Сердцем здесь стало − всё.
Шапочку растафари надел педант.
Хиппи с трудом, но влез в деловой костюм.
Время прогулки в сад перепутал Кант,
Будто студент, забывший в трамвае ум.
Трусость быть добрым - худших из страхов. Не
Спорь со мной! - Я прошёл свою карму драк.
Мир без войны я видел вчера во сне…
Ты Его тоже видел…
Признайся, враг.
13 июня 2015 г.
Идентификация
Жениться на страшной бабе − без всякой выгоды.
Брести на одесский пляж при плохой погоде.
Оттачивать меч.
Бояться, но делать выпады,
Борясь за добро, которого «нет в природе».
Нащупать тропу − и ввысь через грязь последовать.
Торговцев из храма гнать не стрельбой, а плетью.
Сжигая себя, светиться перед последними.
Когда же горят их избы, - сбегать последним.
Своим говорить - плохое. Чужим - хорошее.
Знать: врежут что те, что эти -
И быть готовым.
Елозить в пыли, как раб, собирая крошево
Их крошечных душ, разбитых твоим же словом.
Быть вольным, как птица, − то есть не рушить памятник
Тому, кто стрелял, не морщась, в родимых предков.
Менять города, как в детстве меняют памперсы.
По дому скучать, 
Но тайно и крайне редко.
Шептаться с Христом - сквозь выкрики инквизиторов.
Читать Патанджали, а не его адептов.
Молиться и медитировать. Плакать в Твиттере.
На собственной казни модно висеть одетым .
И помнить −
На Прощу от языка до Киева:
Не хватит ни рикш, ни джипов, ни медкаталок.
Вот это и есть Любовь, 
А не то, чем мы её
Назвали, когда нам так Её не хватало...
18-19 июня 2015 г. 
Бабий Яр
Когда не хватает веры священнику, он копает
Могилу, ругает паству и молится всем святым.
Когда не хватает веры енакиевскому парню,
Он молча берёт гранату и храм превращает в дым.
Когда не хватает веры хроническому больному,
Он дёргает экстрасенсов, отбегав по докторам.
Когда не хватает веры директору гастронома,
Он тратит бабло со взяток, священнику дав на храм.
Когда не хватает веры военному командиру,
Он, сделавшись дезертиром, уходит ограбить банк.
Когда не хватает веры ограбленному банкиру,
Он, сделавшись волонтёром, ведёт командирский танк.
Когда не хватает веры ребёнку, − он кличет маму.
Когда не хватает веры поэту, − он жрёт бухло.
И сходят с ума святые. И бомбы летят на храмы.
И падает град на хоспис, которому повезло.
И смерть побеждают смертью. И жизнь, затесавшись  между,
Панической эмигранткой из Праги бежит в Тамбов. 
Когда не хватает веры, хотя бы храни надежду
На то, что сильнее веры бывает одна любовь.
А если любовь, надежда и вера одним ударом
Разбиты, − живи, как трутень. 
Давай! Набирайся впрок!
Когда ты стоишь над миром, как Сара − над Бабьим Яром,
Тебя за нехватку веры помилует только Бог. 
22 июня 2015 г.
Мёртвый полковник
Когда до меня, как до последнего из дебилов, наконец-то  доходит,
Что моя поэзия - это частный способ сублимации честной  злости,
Возникает желание замолчать и уехать на пароходе −
Туда, где на трёх черепахах лежит земля из слоновой кости.
Но я понимаю (хотя я дебил), что черепахи давно издохли,
А слоны перебиты в Индии во время колонизации.
В живых остались: уличные бандиты, площадные шуты,
Квартирные рохли
И либеральные журналисты, торгующие абзацами.
Капитан моего парохода (в прошлом - покойник,
В настоящем - призрак, в будущем - на Суде Мессия)
Говорит мне: 
«Тебя нет в списках, товарищ полковник,
И вообще, зачем ты встревал в эту бойню Америки и  России?
Твои запасные отныне: либо зарыться в землю,
Либо нырнуть в бутылку, надеясь на встречу с джинном,
Либо читать Кастанеду, куря волшебное зелье,
Либо сколачивать гроб − для своей же сгоревшей шины».
Капитан мой, конечно, прав, и глаза Его − чище неба,
Потому что Он - Бог, и добрый, и жалеет меня слегка,
Тактично скрывая факт, что полковником я никогда и не  был:
Не по причине, что я дебил (хотя я дебил),
А по причине того, 
Что не стал покорным сынком полка.
Я всегда был пасынком - терпеливым, хотя и немного  странным.
Сначала меня ласкали. Потом я выкидывал кренделя,
Убеждая солдат, капелланов 
И прочих владельцев чинов и санов, 
Что существуют страны,
Где из слоновой кости на трёх черепахах лежит земля.
Но они отвечали: «Парень, иди ты на!
Разве не мы учили тебя, куда нас ведёт тропа?
Какие, к чертям слоны? Пойди и купи слона!
И какие, к чертям, черепахи, если вокруг - одни черепа?».
В общем, они были правы, когда меня изгоняли:
Так изгоняют из церкви Христа накануне раскола.
В каждом из проклятых мной портов на морском вокзале,
Я дожидался прибытия парохода, запивая текилу колой.
Когда до меня, как до последнего из дебилов, 
Наконец-то дошло, что я умер,
Зажав в отвердевших пальцах матросский вымпел, −
Я набрал любимого человека, услышал тоскливый зуммер,
После чего беззаботный голос промямлил:
«Зачем ты выпил?».
И теперь я гребу по суше, огибая шприцы на листьях,
Слоновьи бивни, панцири черепах, туши своих соседок…
Хорошо, что я не прижился в полку и не убил журналиста,
Пароход уплывает. 
Я остаюсь. 
Капитан улыбается напоследок.
26 июня 2015 г. 
Я тебя откопаю
Аркадию Веселову
Послушай, чувак, надумаешь умереть,
Знай: я тебя откопаю − и трижды врежу.
Ведь если не ты, то кто за мной будет впредь
Бродить, как архангел моря, вдоль побережий?
Спасать меня от друзей − и сдавать врагам?
Спасать меня от врагов − и мирить с друзьями?
Прилаживать шлёпки к пьяным моим ногам?
Лежать без приклада рядом в окопной яме?
Кто, кроме тебя, поймёт семицветный флаг - 
Мой радужный флаг отверженных по фэн-шую?
И кто разберётся в джунглях моих бумаг,
Когда я болею, балуюсь и бушую?
Кто рушит мои мечты, блокпосты, мосты?
Кто строит мои кресты на чужом Синаях?
Кто знает меня - так мутно, как знаешь ты?
И кто, как не ты, − так ясно меня не знает?
И кто, наконец, когда я теряю твердь
В болоте событий века, мне тихо скажет:
«Послушай, чувак, надумаешь умереть,
Знай: я тебя откопаю − и трижды вмажу».
27 июня 2015 г.
Кант
Владиславе Пилипенко (Донецк)
Иммануил не ждёт от судьбы наград.
Иммануил не вернётся в Калининград.  
Чтобы вернуться, надо 
Сменить башмаки на берцы:
Башмачник Иммануила расстрелян 
Под ратушей Кёнигсберга.
В доме Иммануила царит аврал:
Там поселился свадебный генерал.
Пишет депеши, разводит крыс,
Обращает девчонок в баб…
В доме Иммануила - военный штаб.
Над домом - всё то же небо и Млечный Путь.
Иммануил пытается вспомнить хоть что-нибудь:
Стада недоеных звёзд - единое Божье вымя.
Могила Иммануила -
Так именита, что потеряла имя.
Возле дома - гимназия.
Школярка с дырявым ранцем:
Дырки от бубликов, дырки от пуль,
Дырки от дефлорации. 
В ранце - нет ничего, кроме сэндвича и тротила.
Школярка всё ещё любит Иммануила.
Она звонит ему раз в неделю 
По вторникам или средам
С воплями: «Иммануил!
Ты - беженец! Ты нас предал!
Нас здесь всех убивают
За то, что мы - «не такие»,
А ты плывёшь себе звёздным морем -
Семь футов тебе под килем!» −
И тут же бросает трубку,
Не прощаясь и не простив.
Она давно забыла моральный императив:
Когда по цене свободы на вокзале сбывают ксивы
Категорические императивы
Теряют силу.
Но дом стоит, − как собор. 
Как снайпер над головой.
Ограбленный дезертирами.
Обшарпанный, но живой.
Дом превратился в призрака.
Дом превратился в зомби.
Дому вообще плевать, что он трижды взорван.
Дом Иммануила будет стоять, пока
Руки Иммануила помнят его бока,
Помнят его подсобки.
Помнят его подвалы…
Философию гимназистки.
Философию генерала.
29 июня 2015 г.
CHAPAEV
Татьяне Громовой
Уехать с тобой − куда-то за край земли,
Где нас не достанут письма - не то, что люди.
Где все корабли
Сидят на большой мели,
Как мишка под ёлкой или как хрен на блюде.
Где в небе - иссиня-плоском, что твой экран, −
Танцует крылатый гений, чертей пугая.
Уехать с тобой туда, где не будет стран
(Поскольку моя - одна, а твоя - другая).
Где вопль дурака: «Ты чё или ты не чё?», −
Как «быть и не быть» звучит, обретая чёткость
Шекспира…
Уехать в Бучу и в Ильичёвск,
Где лес не зовут «зелёнкой», а море - «Чёрным».
Уехать с тобой, не помня ни лиц, ни дат.
Летать над водой, как маленький беспилотник
Святой стрекозы:
В неё ни один солдат
Не сможет попасть: она не имеет плоти.
Она не найдёт для снайпера блокпоста.
Её бестолковый Петька лежит на Анке…
И в небе экрана царствует Пустота,
Пока на экране неба танцует Ангел. 
30 июня - 2 мая 2015 г.
Люди без ударений
Мы говорим не «штормы, а шторма»…
Владимир Высоцкий
Они произносят «ПЕски», а не «ПескИ».
Их души - легки. 
Тела лишены руки,
Способной прижаться к сердцу с наивной злостью...
Они научились прятать под кожей кости.
Они научились прятать под койкой сны.
Их лица - честны .
Амбиции - холодны:
Так мыслят врачи, теологи и маньяки;
Так тонет корабль, когда он бросает якорь.
Они произносят «СлАвинск», а не «СлавЯнск».
Им слово - крутое, веское, как аванс, -
Даётся с трудом, как будто уже надули:
Они научились прятать под нёбом пули.
И каждый из них - бессмертное божество.
Они произносят много ещё чего,
О чём говорят, по, ангелам плача, черти,
И каждый из них - позорно и свято смертен.
Меняется речь и с ней заодно - молва:
Они произносят смыслы, а не слова… 
Солдаты обеих армий. Лучи и тени.
Удары по людям.
Люди без ударений.
Черкассы-Херсон, 3-4 июня 2015 г.
Русский
Илюхе и Лёхе, бойцам ДУК ПС из России
Ты пришёл в этот край, но никто не назвал тебя братом -
Разве братство возможно с рождённым во вражьей стране?
Ты вселился в их плоть, как упрямый невидимый атом:
Пусть зовут, как хотят, - ты сражался на их стороне.
Ты рассказывал им, как восходит заря на Байкале,
Как искрится пыльца на берёзовых косах земли;
И они, пусть с трудом, но по-детски к тебе привыкали,
Потому что они всё равно без тебя не могли.
Потому что они знали тропы, а ты - магистрали.
Потому что они знали мифы, а ты - буквари.
Потому что они так покорно, легко умирали.
Потому что они понимали тебя изнутри.
В той безумной весне ощущалась осенняя хватка
Преждевременно жёлтой листвы фронтовых городков.
Отдавай им себя.
Оставляй им себя без остатка.
Вынимай их сердца из воздушных стальных поводков.
А когда после гроз мир запахнет озоном палёным
И сбежит мародёр, обнищав на гибридной войне,
И закончится взлёт. 
И начнутся разборы полётов,
Пусть казнят, как хотят, - мы с тобой на одной стороне.
4-6 июня 2015 г.
Родительские обязанности
Безвольным робким кроликом - в нору:
Уйти в себя. 
Зарыться и уснуть.
Забросить жизнь, как мерзкую игру,
Где нет условий и фальшива суть.
Уйти в себя:
Еретиком - во храм
Пробраться и приникнуть к алтарю
Горячим лбом. Открыться тем мирам,
Где я лет сто уже не говорю.
Где нет ушей, а значит, -
Нет стихов.
Где никому насильно не споёшь.
Где время, потеряв свой вес и ход,
Блуждает в небе, как в тумане ёж.
Где нет расплат, а значит, -
Нет причин.
Где берега утратила река…
Но Родина, как злой трёхлетний сын,
Стоит в углу и тянет за рукав.  
8 июня 2015 г.
Монах
Отвергнутый домом, вскормленный поездами,
Бегущий в ночи на призрачный свет огней, −
Он меньше всего хотел бы вернуться к маме,
Он больше всего хотел бы вернуться к ней.
Отринутый гуру, жаждущими покоя;
Мещанами, что блюдут свой наивный быт, −
Он ставил одно условие: никакого
Условия в этом беге не может быть.
Взирая на женщин в гетрах и телогрейках,
На их грубошерстных спутников в свитерах, −
Он знал, что любовь здесь стоит одну копейку 
(И то, не любовь, а просто взаимный страх).
Взирая на их детишек - здоровых, вёртких;
Взирая на их старушек - забавных, злых;
Он знал, он отлично знал, что не приживётся
В их хосписах, колыбелях и кладовых. 
Душа напевала музыку хиндустани
В танцующем море потных эстрадных тел.
Он знал, что таким, как все, никогда не станет,
И он не хотел, поскольку давно хотел.
А жизнь продолжалась - сладостный пир пираний,
Всеобщий психоз взывания к небесам…
Он знал, что легко − считай, что смертельно, ранен,
И знал, что преступник - это и есть он сам.
Беги же, беги с печальной улыбкой вора
Из их государств, краёв, городов и сёл,
Пока за тобой никто не послал дозора,
Пока твой нательный ангел приемлет всё.
Пока у тебя ещё остаются силы -
Вставать на войну, как спьяну, не с той ноги.
Пока она ждёт и шлёт тебе письма с тыла…
Беги, моё счастье в чёрном,
Беги, беги.
11-12 июля 2015 г., поезд «Херсон - Киев».
Конец Алладина
Когда в тебе умер скептик (не то, что стоик),
Ты чувствуешь, что давно уже не достоин
Наивных похвал, 
Чей смертный источник - люди,
И душу излить ты можешь лишь псу-приблуде,
Который тебя не выдаст − по пьяни даже.
Когда на душе так гадко: едва ли гаже
Бывало на фронте, в хосписе, 
В школьном классе… 
Ты знаешь, что ты - не страшен и не опасен.
А значит, пора, сдирая с лопаток перья,
Вариться в себе, забыв о борьбе империй,
И помнить о том, что враг попадает мимо:
Мы все погибаем только от рук любимых.
Нелепое это дело - ходить по парам
По паркам аттракционов, 
Где диск Сансары
Для вящего развлечения идиотов
Смешной каруселью вертится по субботам
Всего за полтинник: радость - такая малость!
И ты понимаешь: что-то в тебе сломалось.
Твой круг никогда не будет уже оранжев,
И ты никогда не будешь гореть, как раньше,
Клочками волос: 
За ними растут седины.
И ты выпускаешь в небо из фляги Джинна
И шепчешь ему, на сердце разжав пружину:
«Давай без чудес. 
Мне просто хотелось джина».  
16 июля 2015 г.
Мама
Ярмарка. 
Бой тамтама.
Свастики. Города.
Что мне здесь делать, Мама?
Лучше уйти - Туда.
За балаганом - храмы:
Лоск восковых огней.
Смерть - это страшно, Мама.
Жизнь - во сто крат страшней.
Нищий бредёт за плугом.
Ловкий плетёт силки.
Все мы простим друг друга
У гробовой доски.
За алтарями - ругань:
Ласковый нож под дых.
Все мы убьём друг друга
В камере на двоих. 
Кладбище. 
Шмотки хлама.
Пепел в дожде, − как взвесь…
Что мне Там делать, Мама?
− То же, сынок, что здесь.
Одесса, 20−29 июля 2015 г.
Моллюск
Изжив судьбу всего на треть
(И, может статься, что не зря),
Я предпочел бы умереть,
На море глядя и куря.
Без сердобольных медсестёр,
Без истероидных врачей
И без возлюбленных, чей спор -
Смешон: 
Предмет его - ничей.
Как целлофановый моллюск,
Я сам избрал свой душный рок,
Когда, открыв сердечный шлюз,
Я выполз на морской песок,
Припав нутром к такому дну,
Откуда пеной не снесёт…
Волна  спешит догнать волну -
И знает всё.
Одесса, 20−29 июля 2015 г.
Математика
Тысяча рук толкнёт тебя на карниз.
Тысяча пуль нацелится в твой живот. 
Тысяча глоток крикнет тебе: «Заткнись!»
В тысячу списков имя твоё войдет.
Тысяча стран лишит тебя паспортов.
Бус твой взорвут на тысяче блокпостов.
Что бы с тобой ни делали, − будь готов
Выстоять, ибо, если не ты, то кто?
Тысяча чудищ будет глядеть из скал,
Скалясь, скуля, скользя за тобой по дну.
Истину будешь тысячу лет искать,
Чтобы вину присвоить её вину.
Сколько бы раз не слали на смерть, − не смей
Голову прятать в жидкий, как мёд, песок.
Помни: наступит день, − и в твоей суме,
Вместо ножа найдётся сухой цветок.
Думать начнёшь, кому его протянуть:
Тысяча потных рук и горящих глаз…
Помни: из них тебе выбирать одну,
Чтобы достойно встретить её отказ.
Одесса, 24 июля 2015 г.
Медсестра
Женщина в белом платье - тонкая, будто шприц, −
Носит себя жеманно, как драгоценный приз.
Женщине нужен призрак - Маленький Мёртвый Принц:
Свадьба, где муж-покойник, − тайный её каприз.
Женщина в белом платье с кровью на рукаве
Ночь за дежурной стойкой спит, не смыкая век.
Снится ей лунный кратер, где подо льдом - трава…
Женщина робко прячет краешек рукава.
Женщина в белом платье, словно перед Судом,
Кается ей: «Я тоже, будучи молодой,
Много грешила, мало думала о святом:
Пачкалась под забором, чистилась под мостом».
На потолке палаты - хлористый иней мглы:
Женщина в белом платье драит одни полы.
До потолка тянуться - проще звезду срывать!
Та, что лежит у стенки, дышит лицом в кровать.
Или уже не дышит? - Впрочем, не всё ль равно?
Женщина в белом платье смирно глядит в окно.
Этой не стало… Завтра примут ещё одну,
А в промежутке можно жаловаться окну.
Там, за стеклом, берёзка, мел подмешав к углю,
Сахаром на базальте пишет Луне: «Люблю». 
Женщина в белом платье надпись читает вслух…
Женщина в чёрном платье с неба летит на звук.
Одесса, 26-28 июля 2015 г.
Викториада
-1-
Страна копирайтингов и скриншотов.
Рейс на автобус «Эдем - Пески».
Хиджабы шахидок. Пляжные шорты.
Целлофановые кульки.
Порты. Притоны. Вокзалы. Школы.
Девочка с персиком на углу.
Солдат без шевронов. Фляга без кока-колы.
Мясо младенцев, поданное к столу.
Таможня Московского патриархата
На блокпосту между адом и раем.
Крутые коттеджи. Святые хаты…
Страна, в которой мы умираем.
И небо над нами - синее, как васильки под дулом.
Нет Америки. 
Нет России:
Мы их с тобой придумали.
Придумали, нарисовали на краешке полотна,
Разукрасили − и поверили…
Сначала приходит война.
Потом приходит забвение.
-2-
А потом, когда нас стошнит стоять под любыми  знамёнами:
Будь-то флаги Мазепы, Альенде или Акбара, −
В этой стране - гениальной,
Как Владимир Семёнович,
Перепетый в жанре шансона провинциальным бардом,
Появится новый Цой − 
Босоногий соседский мальчонка,
Гоняющий мяч с пацанами на детской площадке.
И его черты -
Бесхитростные, но чёткие,
И его мечты -
Прямые, но беспощадные,
Скажут тебе: «Посмотри, дурак, − это и есть Будущее:
Не похожее на тебя и на твоих собратьев».
И будут еще молиться ему, и будут ещё
Его распинать, покрывая базарной бранью.
Но тебе не стать ни его Пилатом, ни Иудой и ни Петром. 
Не надевать на него венец. Не истязать его поркой.
Потому что всё, что едва рождалось под робким твоим  пером,
Давным-давно уже отпечатано на его подкорке.
И будет его дорога упряма и высока,
И камни под его кедами будут в муку крошиться.
Это он убьёт − последнего в мире совка.
Это он убьёт − последнего в мире фашиста.
Это о нём напишут в газетах, что он - негодяй и умница.
И голос его, как литургия, грянет из всех колонок…
Это его подрежет на тёмной улице
Твой ребёнок…
Одесса, 22-25 июля 2015 г.
Ждать
В последний день перед больницей
Он жил беспечно, будто мим:
Встречал друзей, глядел в их лица,
Водил по улочкам своим.
Шутил с наивным либералом,
Курил с бродягой коноплю,
С фашистом спорил без забрала
И глупой музе пел: «Люблю!»
Инстинкт, как добрый старый гений,
Тащился следом налегке,
Шепча, что завтра на рентгене
Просветят опухоль в башке.
Промчался полдень за текилой.
За чаем вечер пробежал.
Он в морге раздобыл бахилы
В обмен на посох и скрижаль.
А ночью, шляясь по квартире
В мечтах застать рассветный гул,
Он лёг на пол 
Часа в четыре
И крепко, сладостно уснул.
3 августа 2015 г.
Mother Mary
Церине Таннен и её ученикам посвящается
Метафизика братства. Трибунная лирика детства.
Эзотерика слов. Арифметика дружб и коварств -
Всё проходит, как дым, как фантомная боль, как соседство
С дураком по столу, как дешёвый фастфудный товар. 
География стран. Геометрия троп и хайвэев.
Геология почв, не пригодных к воде и зерну, -
С каждым шагом становятся звёздней, тернистей, кривее
И, воззвав к небесам, неизбежно приводят ко дну. 
Остаются дела. А по их завершенью - больницы.
Остаются года. А по их истеченью - «бычки».
Остаются зрачки на родных недолюбленных лицах:
Глядя в них, понимаешь, насколько они далеки
От твоих миражей, виражей, падежей, сантиментов.
От твоей, − пусть высокой, − но гордой и злой, чепухи.
… А на краешке суши, за школьной скамьёй Мэриленда,
Гимназисты Марии читают на память стихи. 
8 августа 2015 г.
Милосердие
Степанида. Семнадцать лет. Превосходный снайпер.
Первоклассный шпион. В досье - пятьдесят голов.
Она целит с далёкой крыши в блоху на скайпе,
Забивая десяток против нуля голов.
Степанида. Башка под бокс. Тренировки в тире.
Доброволец − едва-едва началась война.
Её мама, Иванна, молча спилась в квартире:
Не давайте бабью пацанские имена.
Степаниде уже исполнилось восемнадцать.
Кровь течёт, как вода и водка, − двойной струёй.
Степанида умеет лыжей скользить по насту.
Степанида умеет юркать в траву змеёй.
Девятнадцати не исполнилось. Папиросы -
Милосердны в плену. Боль. Провод.
Короткий ток.
Пик доверия: все вопросы - на все вопросы.
И удобный блиндажный крохотный флигелёк,
Где её продержали. Тёплый матрас - на вате.
Жрачка. Спирт.  Даже пытка длится − не час подряд.
И какой-то убитый Богом, смешной солдатик,
Перед «этим» зашедший хлопнуть по пятьдесят.
− Мне конец, дорогой?
− А ты догадайся, Ляля.
Очень долго молчали. Билась пчела в окно.
Степанида. Макаров. Как её расстреляли,
Не узнала: уснула…
Видео сожжено.
10 августа 2015 г.
Психолог
Над нами плывёт ладья.
Под нами шумят киты.
Но ты  − это добрый я.
А я  − это злобный ты.
Ладья опрокинет челн.
А челн протаранит гроб.
Ты в мире - навек ничей:
Ничейному нужен поп.
Никчемному нужен план.
И ты говоришь: 
− Привет,
Мой маленький капеллан!
Прими и пойми мой бред.
Мгновенная смерть, − как чих.
Продленная жизнь, − как чушь.
Я слушаю -
Ты молчишь.
Ты слушаешь -
Я молчу.
А после: метро, часы.
− Пора по домам. 
Хорош!
… Над нами гремят Весы.
Под нами гребёт Харон. 
10 августа 2015 г.
Посторонние
Если двум хорошо вдвоём, − 
Не стучите в дверной проём.
Если двум хорошо на дне, −
Не ищите дыру в стене.
Если двум хорошо нигде, −
Не мутите песок в воде.
Если двум хорошо всегда, −
Значит, в деле права вода.
Если двум хорошо назло,
Бога ради и вопреки, −
Не спешите ломать стекло
Твёрдой битой своей башки.
Если двум хорошо при всех,
А со всеми уже не так, −
Приглушите базарный смех.
Притупите судейский страх.
Если двум хорошо с нуля,
Но по новой начать - не фарт, −
Не спешите решать, что для
Эпилога не нужен старт.
Почва - жижа, а небо - твердь…
Если двух поджидает смерть, −
Не вопите им: «Тра-та-та!» -
Есть постыдная правота. 
10-11 августа 2015 г.  
2. Валерий Бохов Переводчик
И в городе и за городом погода была подстать  настроению: дождь,  слякоть, лужи…Лето не лето, осень не  осень. Небо хмурилось, а ветер  беспрестанно гнал одну  волну мрачных туч за другой. 
Промокшие и продрогшие все разместились в  ритуальном автобусе.
Вот и простились еще с одним нашим  одноклассником. Андрей долго  болел. И вот  сердце  подвело.
Военный оркестр и караул, салютовавший  генералу, уселись в свой  автобус.
Единственный, кто из класса пошел по военной  линии, это - Андрей. И  дошел он до высоких чинов.
В школе Ершов Андрей был крепким троечником.  Мы вместе с ним  готовили уроки и занимались вместе.  Мне поручали сначала в пионерской  дружине, а потом в  комсомольском отряде  «подтягивать » его учебу. Жили мы  рядом – в одном  дворе, в одном  доме. И дружили с  детского садика .
Из троечников вывести Андрюху было  невозможно. Он был убежден, что  важно понимать  предмет и иметь самые общие представления о нем.  Зубрить,  учить наизусть – это было не его. Он  проповедовал, что если ему понадобятся  знания по какому  – нибудь предмету для конкретного решения, то он по  учебнику  разберется и найдет нужный подход. А  «корячиться» , сидеть подолгу над  учебником – «пустое  дело».
С Андрюшей долго билась наша англичанка –  Луиза Викторовна. Почему  -  то она была убеждена, что он  – прирожденный лингвист, предрасположенный к  языкознанию. Как – то она чувствовала, что мой  одноклассник вполне может  свободно овладеть  английским. Не знаю, что она видела и как. Может быть  это  женская интуиция? Не знаю! Долго она билась с ним.  Потом бросила это  бесполезное занятие. И на всю семью  моего друга – следом за ним с разрывом в  три года и пять  лет учились брат Сергей и сестра Алена - легла тень  «бездарей ». 
Так, на лихих тройках Андрюхан и проскочил   школу .
После школы почти все одноклассники  поступили в институты.  Андрюша не поступал никуда.  Пошел работать на завод. А потом загремел в  армию.
Проводили мы его до военкомата и больше почти  не встречались. Очень  редкими стали встречи. Но,  несмотря на это,  линия жизни его  не была для меня  тайной.
Заслали его на Дальний Восток. Морская часть,  где служил Ершов, стояла  между Совгаванью и Ванинским  портом, в какой – то, по его же словам в тех  редких  письмах , что он присылал, Тьмутаракани .
Романтических чувств, любви к морю у моего  друга не возникло.
Прибрежные серые горы, стального цвета волны,  чайки, оживлявшие  унылый пейзаж,  сопки, тайга,  лагеря  зеков кругом…
Андрюха, да и многие его сослуживцы мечтали о  времени, когда они,  забравшись в поезд, идущий на запад,  смогут спеть «Прощайте, скалистые горы…»
Отец Андрея прилагал много усилий, чтобы  вытащить сына ближе к дому.
Мать у них давно умерла и поэтому отец  стремился, чтобы дети и он  были вместе.
Отца его знали мы – одноклассники, да и весь  наш двор.
 Сильвестр Адамович Ершов мог починить все,  что попадало ему в руки.  А попадали ему телевизоры,  велосипеды, часы, утюги, деревянная мебель…
В войну Сильвестр Адамович был боевым  летчиком и служил вместе с  легендарным Каманиным  Николаем Петровичем, одним из первых Героев СССР.  Звезду Героя получил за спасения «Челюскина», воевал,  а  в мирное время  командовал отрядом космонавтов.
Каманин периодически навещал своих бывших  сослуживцев,  интересовался их жизнью.
Сильвестр Адамович Ершов при такой вот  встрече просил Каманина  поспособствовать переводу  сына ближе к дому. Регулярно заходил в военкомат,  где  убеждал военкома о переводе сына в воинскую часть,  расположенную в  европейской части страны.
Не известно , помогли ли Андрюше усилия со  стороны, но известно, что  до него довели информацию о  наборе учеников в школу военных переводчиков.  Школа  находится в Москве. Вступительные экзамены по  английскому языку,  русскому языку  и литературе.
«Чем черт не шутит, - думал он. – Смогу ведь  подготовиться и попробую  сдать!»
Усиленные занятия принесли пользу. Андрей  Ершов был зачислен в  школу военных переводчиков.  
День и ночь пришлось ему теперь заниматься. И  принцип «знать предмет  не напрягаясь» пришлось  пересмотреть. Тут было полное погружение в языковую  среду. Все двадцать четыре часа ежедневно посвящались  учебе, работе над  произношением, тренировке памяти,  выработке способности думать не на  родном  языке….
На несколько лет для нас Андрей просто –  напросто исчез.
Он специализировался в английском и  французском языках. Говорил,  часто общался с  натуральными французами, англичанами, американцами, с  носителями языка .
Надо сказать, что в школьные годы Андрюхе  выбили передний зуб.  Произошло это из – за того, что на  уроке военной подготовки он тянул ружье на  себя, а я – в  свою сторону. Я отпустил винтовку и приклад угодил  Ершову  в лицо.
Врачи вместо переднего зуба установили ему  пластинку. 
И вот эта пластинка во многом способствовала  тому, что разговаривал  Андрей на  французском с  грассированием прирожденного жителя Прованса, а на   английском он говорил с акцентом выпускника Йельского  университета. Так  считали знающие филологи - языковеды .
Плотно занимаясь основным предметом –  языками, подчиняя изучению  их всё своё время и усилия,  на другие дисциплины взгляды его не претерпели  изменений. К второстепенным дисциплинам у него и  отношение было не  первоочередным, как и в средней  школе. Например, в то время в ВУЗах была  политологическая дисциплина, изучающая теорию  марксизма – ленинизма. Когда  в школе военных  переводчиков проходили работу Ленина «Материализм и  эмпириокритицизм» и все ученики зубрили её, Андрей  поступал иначе.  Безусловно, это крайне скучное дело  разбираться в критике Лениным  реакционной философии.  Андрюша взял в библиотеке воспоминания русских  эмигрантов. Прочитал, что в 1908 году, во время  написания изучаемой работы,  Ульянов – Ленин был во  второй своей эмиграции. Жил в Женеве, в Париже   Любимое времяпрепровождение эмигрантов – посещение  пивных заведений.  Любимым развлечением русских было:  уставить кружками, полными пива, какой –  нибудь стол в  пивной и за этот стол усадить самого маленького из  компании  человека. Не редко им оказывался Ильич. Все  проходящие посетители бара  восторгались, обращая  внимание на не соответствие между физическими  кондициями выпивохи и количеством пива. Ершов  пересказывал преподавателям  этот эпизод. И  преподаватели, видя что ученик знает такие неожиданные  подробности бытия вождя, уже с меньшим интересом  пытались у него выяснить  суть ленинской работы. А в  общем, в этом сказывалось его стремление к  остроумным  ответам, которое пересиливало желание отвечать по  существу, что  было заметно ещё и в школьные годы
Учась в школе переводчиков Андрей женился.
После учебы мой бывший одноклассник редко  бывал в Москве. Почти все  время он был в зарубежных  командировках. Выполнял порученные задания. 
Однажды Андрюша был дома, когда раздался  телефонный звонок.  Смутно знакомый голос попросил  Алену.  На ответ, что Алены нет дома, голос  поинтересовался, кто это у аппарата. Андрей назвался.
- А, помню, помню. Это говорит Луиза  Викторовна.  Много времени я  потратила с Вами, когда  Вы  учились в школе. И, следует сказать, Вы не оправдали  моих надежд. И все в Вашем семействе – Вы, Сергей,  Алена – оказались со  средними способностями. Никто так  и не научился  свободно разговаривать по  английски.
Андрей вздохнул глубоко и сказал учительнице на  чистом английском  языке:
- Уважаемая Луиза Викторовна, время проходит,  взгляды и способности  людей меняются и порой  меняются радикально. Сегодня у тебя отсутствуют  знания  в какой – то области, а завтра, если обстоятельства  привносят в твою  жизнь что – то иное, новое, то и ты  соответственно меняешься обучаясь,  приобретая новые  навыки, культуру, опыт … Всего наилучшего!
В трубке было долгое молчание. Затем трубка  тихо опустилась на рычаг.
Андрюша не был уверен, что Луиза Викторовна  всё поняла из его речи.
3. Дмитрий Драгилёв ИЗ КУЧЕРСКИХ ПЕСЕН II
Дмитрий Драгилёв
ИЗ КУЧЕРСКИХ ПЕСЕН  II                    
«Кого же Вы  любите больше...?» 
И.Д.Якушкин 
Стихнут соло случайных звезд и усталых скал 
запоздалый лист. И воздух стихами льют 
на подзол.  Я даром (хлебным) нутро ласкал 
полоскал и скулил: тропинки черны в кутью 
поднадзорный снег канителится, хлещет дождь 
ощущение мира в душе, или, может, врал 
чаровник про элитный шелест твоих подошв 
но во сне эвридики пели, что старец прав 
спит эол во чертоге и город привык. Давно
не искали небо, катая шарниры слов  
в альвеолах многих. И будущего вино
здесь бродило, кипело и билось в его стекло 
капитан, это топос, не (парь)тесь... на Эксампей 
экипаж пароконный и праздник весны пустой
та же Тисмень в законе и будет себе корпеть 
пробираясь куда-то в ботанику верст за сто 
и покуда подшипник, кольцо ли, плывет в Алжир 
без сватов и гонцов до обеда, и плох пиар
и лакуны — что твой гогенцоллерн — торопят жить 
и пароль цоб цобе будто пропуск в Холодный Яр
я люблю ее сильно. Так Римский хвалил моря 
и приказывал Беркин и Зигфрид грустил вполне 
за лесами дремучими окна в ночи горят 
белый снег
КАМЕНСКИЕ МОТИВЫ
играй, Адель, не  знай печали
А.С.Пушкин
...auf uns  nimmt im  Grunde  kaum einer  Rücksicht*
Beate  Zieris
Вот и твоя улица празднует, Адельхайд
Декабрь — месяц смены помещика
Спится крепче с морозами, не макабр, свеч не жги,  отдыхай
Брось овечек в уме считать
В декабре наступает очередь Адельхайд 
Почерк раньше испортился, не говорю про характер
Наступает на пятки, настает из затертых теорий,  забытых практик
В «Младшей Эдде» себя не находит скальд   
 
Елки нет, кустуряка лежит посреди двора
Безопасна, но, кажется, несъедобна.
Можно ритмы южные, грязные выбирать
От танго до пасодобля
Для плезира — подробности, разговоры о сексе,  устаревшее слово «наперекор»
Подросток занят компьютером и поисками съестного
По коже атласной дробящийся секстаккорд
Безударной гласной кажется снова
* * * 
 
Курсы около парка Шевченко 
Кирха напротив тысячи мелочей 
Вечером без очков, бескозырка — не козырь, без  фонарей 
Без цветов для джазовых москвичей 
Дым и пар из дверей 
И черешня и жалобы на врачей 
В очереди за чем-то 
Много в квартале утильсырья 
И мешок именуется уличным словом  sack* 
Кот в мешке замещает кота в сапогах 
Понимая в этих вещах только гулкий гав 
Где полкан, старый шкет, где на вас снизошла шиза 
Пусть гроза не картавит разрядами на зигзаг 
Спят Амур и Аму-Дарья 
Спит Самара традиций и Тясмин тасует сны 
Но во сне ворочаешься (точно усатый кот) 
Чу, мелькает в полете твое трико — 
Вот ты в чешках, чулках, трапеция высоко 
На глазах Луны 
Этот ворох подробностей нужно понять суммарно 
И детали не вычесть, помарки не принимая 
Все, что ты говорила, идя по проспекту Маркса 
И свернув в подворотню в начале мая 


* мешок (нем.). 
 
ПОДРАЖАНИЕ Е
                   «О, позабудь  былые увлеченья» 
      Т.Котляревская 
Мне не хватило выходного 
по сути — просто пустяка 
когда твоих улыбок много 
когда они уже сверка 
Ютятся на хваленой крыше 
блестят как деньги — медный рупь 
и из трубы победно слышен 
ОркестрЪ «Пасадена Руф»* 
Играет в новус глупый карлсон 
голодный плавает планктон
за бред, поставленный на карту 
банкует спорно сын Антон 
По радио — ночное порно** 
спят сторожихи в деревнях 
а я романсово-упорно 
твержу: о не забудь меня *
_________________________________________________
* английский джаз-оркестр, неоднократно  гастролировавший в Германии. Обшир-  ная  фонотека с записями этого оркестра имелась на  рижском радио. 
** обычно тела – по телику. Но и радиостанции  бывают разные. Рижское радио  я не имею в виду.
               
                    Intermezzo  
                    
               "Когда веселый и курносый.."
                           когда усталый и раскосый
               когда распутица и каплет
               из фюзеляжа в Ле Бурже
               якут играющий на табле
               танго "Купите папиросы"
               его... похожее на цаплю
               не отразится в витраже
               танго на раз два три четыре
               октоль и прочие цифири
               опять цыновку кто то стырил
               и след уходит в ща мажор
               не улыбаться улыбнуться
               блесна не циник и не нунций
               в снастях рыбак весна занудство
               он ждет когда наступит жор
               бутылка в почве и клавирный чес
               на червяка клюет любой отшельник
               от поводка махнуть через ошейник
               чтобы попасться снова на крючок
               забытый след канистра керосина
               каких теперь ни ждешь противоречий
               фестонами зазыбленного платья
               инсектами покрывшими рассудок
               червяк заморский только из торгсина
               в колониальной выращенный речке
               и счет на все пожарные оплачен
               и спирт течет в порожнюю посуду
               ночную морось пей из облаков
               как aя буря в чашечке коленной!
               и бесконечность свежих каблуков
               сопоставима с ужасом вселенной
               однажды стая (в)пеликанов
               на (под столом лежит) земыге
               как кур в ощип попасть и кануть
               во щи стремясь из праздных сил
               безмолвно сдвинула стаканы
               ловя настойчивые миги
               взмахнула дивными руками
               я их об этом не просил
               по рожам взгляд златых кудрей Асканий
                се : casa blanca, loma, villa nova 
                но будь мудрей пирожник затаскали
               они всю ночь искали запасного
               я осную на скани насыпь рельсы
               лес по краям игрой для подмастерья
               здесь тертый люд туман.  в тумане Нельсон
               и сон послеполуденных истерик
               дадим п pостор на мыло сновидений
               оставим зал у бочек и вагантов
               и оказался почерк элегантным
               а стало быть и он сгодится в деле
               но девы видят бездною развалин
               суть кислых щей и пряжки или брошки
               (как это чувство люди не назвали б)
               они всегда любили понарошку
               ни Щек ни Кий по щучьему веленью
               в урочный день сожженья старых писем
               простая почва в пойме на Дунае
               и дует в глаз и хочется укрыться
               доцент тупой здесь кажется лет тридцать
               мне твой камин давно охвачен ленью
                но есть в кисете свежесть запасная 
               и обернется сказка закулисьем 
ПЕСНЯ ОЛОВЯННОГО СОЛДАТИКА
Где-то в зарослях красавки 
Притаилась хата Савки
В заповедных палестинах озорная дребедень
Синекура? Синекдоха? Синь? Брани меня дуреха
(Как лоха или как лоха, лопуха и скомороха —
От меня одна морока,  тридцать три переполоха)
Здесь, подруга, все заглохло и давно не добрый день
Лупоглазые лягушки — даже те с рефлексом рвотным
От нервических рефлексий пропадают на корню
Боль идет на мировую, сушит весла, глушит водку                     
Рыба дернется на леске, пульсом, поданным к огню
 
Как Леонов «пасть порву я» повторял своим  ребятам, 
Можно цапаться без мата — обойдемся парой фраз 
Хмырь опять запрется в ванной вместе с ложкой  деревянной
Чтобы грусть по каше манной запивать вином Шираз
С той поры, как ты исчезла, все не так, признаюсь  честно,
Ведь бумага стерпит жесты,  но держаться на плаву
Ей, ты знаешь, ой, не просто, перепутье — это  росстань, 
Расставались мы под Кросби, и Сочельник был  морозным
Был запас подарков роздан, и «Улыбкой» Эдди  Рознер
Завораживал Москву
* * * 
Тисмень* 
и тискать и не сметь 
и оттиск сменщика и тайминг 
для парусов свиданий тайных 
местами очень не глубок 
Матисс на стенке как лубок
пойми и нервы не мотай мне 
На берегу надежный грот 
теперь уже наоборот: пишу. 
чего же боли втуне 
тревожат в сердце ли во рту ли? 
подобна лакмусу стерня 
где стерва перьями звеня 
и на съедение фортуне 
Тебе с подругой повезло 
она пользительна зело 
когда б еще не киданула 
да ну данай дунай да ну да 
и что-то в толк я не возьму 
о чем без устали кому 
болтает долбаный зануда 
Язык – всамделишный мой враг 
давно закончилась физ-ра 
и возвращаясь с аэробик 
меня ты встретишь по дороге 
на станцию где фонари 
и поезда уходят в Ри- 
гурьбой в кривом должно быть роге 
И Рио очень дорог мне 
когда иду я по стерне 
и мне кивают занавески 
как будто даже по-советски 
и совесть оптом наразвес 
не отпускает друг-собес 
и ладят мамы и невестки 
Не без греха любая плоть 
заплатишь так уж повелось 
когда вино, когда вас трое 
вас развести или построить?
а треугольник хоть и стар
но нет приличных аватар 
и вновь не раскопаешь Трою 
Как знать, Мидас или Матисс?
ты за стоянку заплати-с 
торопит тыкву серый кучер 
и я могу тебе наскучить 
все дело в горном хрустале 
в Бажове в меди и золе 
и даже в вереске пахучем 
Знать, без парада ты не принц 
на парадоксы обопрись 
выходит парусник из дока 
пассат для русских как плевок и
ты при цитате «синих птиц
случилось в небо отпустить» 
не опасайся экивока 
Да будет всякий эксклюзив!
ведь авантюра на мази 
добудем слезы, ведь зрачками 
располагаем мы покамест 
клиент давно уже созрел 
а ты на долбаной физ-ре 
или с романом Мураками 
Очки похожие на лиф 
карету мне, хотя бы лифт 
когда разобраны кареты 
в твоем реликтовом либретто 
врагами или на дрова 
тебя подставить пасть порвать 
под самогон из табурета
 
Любые сведения табу 
тащите цитрус на горбу 
грузите бочки для графини 
а мы ее к пруду подкинем 
и с замечательным лицом 
мы отчитаем подлецов 
нас проводивших на мякине 
Я уезжаю не сердись 
клаксона стон и подан «ЗиС» 
к твоим навязчивым воротам 
мне помаши до поворота 
калитка снится мне давно 
а жизнь мудрее чем кино 
и глубже каменского грота 
4. Сергій Дзюба Як я був агентом ЦРУ
Столиця Гондурасу
      У дитинстві всі нормальні радянські діти мріяли бути  космонавтами та  кіноакторами. Я ж чомусь, принаймні,  відколи нарешті заговорив і пішов пішки під  стіл (а сталося  це, коли мені виповнилося аж два роки!), на всі докучливі  чіпляння  дорослих, мовляв: “Ким хочеш бути, старий?”,  вперто відповідав: “Буду пісяти!”  Звісно, я мав на увазі, що  писатиму статті та романи, оскільки такого фаху –  професійний пісюн – поки що просто не існує. 
    Подорослішавши, я вирішив неодмінно втілити свою  дитячу мрію. Тим більше,  що на той час (у неповні 17) таки  дечого досягнув. В усякому разі, якщо хоча б після   третього-четвертого уроку мене не виганяли з класу за  нестерпну поведінку, а  насправді – невинну  письменницьку уяву (подумаєш, розповів однокласникам,  як  саме Пантелеймон Куліш зваблював дружину Леоніда  Глібова!), так ось, якщо  навіть на останньому уроці мене не  катапультували з класу за оприлюднення  майбутніх  “нетлінок”, такий день я вважав безнадійно втраченим. 
      Хіба що увечері мені вдавалося дещо компенсувати  свою бездоганну поведінку  кумедним стрибанням із  саморобним парашутом у квітник. “Злітав” я всього лише з   недобудованого третього поверху, але мені хотілося хоча б  чимось зацікавити  сусідських дівчат (одна навіть не  витримала, стрибнула і собі, але боляче забилася,  тож  назавжди відмовилася грати зі мною в карти й розповіла  про мої “подвиги”  своїм батькам).
      Я був юним нахабним романтиком, тому, скромно  прославившись у школі,  вирішив обов’язково вступити на  журфак – до самого Київського держуніверситету  імені  Тараса Григоровича Шевченка (“Вище тільки Папа  Римський!” – запевняли  рідні та сусіди, наполегливо  відмовляючи свого “камікадзе” від нерозважливого  вчинку).  
    Це справді було величезним нахабством, оскільки я  мешкав у невеличкому  забитому містечку і жоден із моїх  численних родичів не був великим цабе. А мій  тато, хоч і  вважався гегемоном, тяжко трудився вантажником (пахав,  мов кінь!),  проте все одно не мав грошей, аби дати комусь  хабара.  
    “Але хто не здійснює свої малечі мрії, той зраджує  власне дитинство”, – міркував  я, переконуючи свою дуже  стареньку бабусю Марію, яка все одно вже нічого не  чула,  бо пережила царя Миколу Другого, Леніна і Троцького.  
    Проте знайшлася одна добра душа – моя вчителька хімії.  На її уроках я списував  усе, що бачив у зошитах своїх  однокласниць (мов останній “двієчник” – власне, так  і  було!), та міг влаштувати якийсь прикольний вибух,  навмання змішуючи різні  цікаві речовини (ніби молода  господиня, котра вирішила поекспериментувати на  кухні,  вразивши коханого чоловіка до самісінької глибини його  душі та шлунку).   
   Власне, нового хімічного елементу я так і не вигадав, тож  одного разу вона  зітхнула: “Ти – безнадійний... Мабуть,  тобі краще познайомитися з моєю донькою,  вона саме  приїхала до Пирятина погостювати з немовлям”.
    Донька „хімічки” закінчила саме той журфак і, здається,  працювала в “Козі” (як  називали тоді “Комсомольское  знамя”). Ми чудово провели час! Молода жінка  колисала  малюка і розповідала, як мене будуть „зрізати” на творчому  конкурсі.  Вона мені сподобалася! Її звали Оля Герасим’юк...
    На вступних іспитах я брав інтерв’ю у веселої бабусі- туристки, одягненої в  потерті джинси та вилинялу  футболку. Вона мешкала в Бразилії, де багато диких  мавп, і  була дуже заможною переконаною комуністкою. Носила з  собою світлину  Брежнєва, раз-по-раз витягувала її з  кишені, дивилася і томно зітхала : „ Який  мужчина!”
    Тому, коли на співбесіді у мене іронічно поцікавилися:  „А які ви знаєте  документальні радянські кінострічки?” (бо  що міг відповісти звичайний хлопчина з  робітничого  містечка), я, вмить пригадавши колоритну бабусю з  Бразилії та її  інтимні зітхання, нахабно відповів: „Малая  земля”, „Целина” і „Возрождение”... Так  Леонід Ілліч  виручив мене у скрутну хвилину.
    Але я ще мав назвати столиці всіх (!) соціалістичних  країн. І, звісно, не згадав про  В’єнтьян – столицю Лаосу  (дідько б його взяв!). Один із сивочолих професорів, що  мирно куняв у кутку, одразу трішки „ожив : „А Лаос?” Я  знизав плечима: „Забув...”  „Ага, забули!” – аж заплескав у  долоні дідусь. „Ну, забув , – якомога доброзичливіше  посміхнувся я . – А ви хіба все пам’ятаєте ?!” – „Так,  звичайно, я – професор, доктор  наук, я все пам’ятаю!” –  „Тоді, будь ласка, назвіть столицю Гондурасу...”
   Кілька хвилин тривала дивовижна пауза. Десяток  статечних добродіїв розглядали  мене, наче в мікроскоп. Я  віддано дивився їм у вічі, старанно тримаючи дулю в  кишені... Нарешті „мій” професор не витримав: „Ну, і яка ж  столиця... гм-гм...  Гондурасу?” – „Тегусигальпа!” Знову –  пауза. Хтось мимоволі почухав потилицю.  Дуля в моїй  кишені ніби побільшала...
   „А тепер чесно скажи, ти дійсно такий розумний, чи  придумав усе це  заздалегідь?” – примружив око професор.  „Розумієте, у вас колись навчалася одна  дівчина, вона й  порадила мені, як вести себе на іспитах”, – зізнався я.
    Так Оля Герасим’юк допомогла мені вступити на  факультет журналістики... 
    Людожери
   На першому курсі я жив і мучився у негостинному  гуртожитку на вулиці  Ломоносова. Бо справжніми  господарями там були... вампіри. Щоночі вони з  великою  насолодою ґвалтували моє бідолашне тіло і смоктали мою  кров. Це було  так боляче і жахливо, що всі „страшилки”  Стівена Кінга, у порівнянні з тими цілком  реальними  садистськими екзекуціями, сприймалися, мов дитячі  забавки.
    Вночі я марив ранком, несамовито роздираючи власне  тіло. А на світанку,  блідий і геть знесилений, намагався  роздивитися себе в дзеркалі припухлими від  безсоння  очима. А раптом я вже там не відображуюсь?! Чого не  трапляється, коли  вампіри покусають...
    Мабуть, так почувалась жінка, продана в сексуальне  рабство до якогось  турецького борделю: я теж не мав  перепочинку і ґвалтували мене безкоштовно –  цілий рік!
    Потім я звідти втік. Директор нашого студмістечка саме  щось робив зі своєю  секретаркою, коли я, зненацька  увірвавшись до його кабінету, захекано пояснив:  „Все! Я  так більше не можу – мене щоночі домагаються!” „Хто?” –  ошелешено  поцікавився директор, вмить випроставшись  на повен зріст. „Розумієте, деяких  моїх приятелів вони не  кусають. А я їм чомусь подобаюсь...” – забелькотів у  відповідь. 
    „А-а-а... ти про цих... – полегшено зітхнув він,  поправляючи краватку . – Думаєш,  вони мене не кусають?”  – „Навіть ва-а-ас?!” – „Авжеж! І Зіночку, помічницю мою теж ... Правда, Зін?” „Правда. ..” – зашарілася та. 
    „І-і-і... нічого не можна вдіяти?” – приречено зітхнув я,  вишукуючи сліди минулої  ночі на личку тендітної  секретарки. „Нічого.. . – співчутливо розвів руками  директор . – Такі малі, а такі капосні! Ми вже душили їх,  душили, а вони, трикляті,  все одно за своє – безсоромно  п’ють нашу слов’янську кровицю літрами і аж  плямкають  від задоволення!
    Я втягнув голову в плечі: „Піду, повішусь...” „Справді? –  недовірливо запитав  директор. – Через якихось клопі -і- ів?!” – „Я туди, до цих людожерів, більше не піду,  а  повертатися знову до батьків мені соромно – виходить,  цілий рік у Києві штани  протирав!” „Виходить... – кивнув  він і раптом по-змовницькому посміхнувся, а в  його сірих  очах забігали бісики: – А порятунок, між іншим, є З  неграми жити  будеш?” „В якому розумінні?” – не второпав  я. „У прямому! – підморгнув він. – Ти  житимеш в одній  кімнаті з неграми чи арабами?” „Житиму! – відчайдушно  погодився я і похапцем додав: –  Якщо там не буде  клопів...”
    Він лагідно поглянув на Зіночку і переможно виголосив:  „Запевняю тебе, скоро  ти взагалі забудеш про них! Коли в  нашому третьому гуртожитку поселилися  негри, всі клопи  одразу передохли ... Кажуть, піт деяких добродіїв діє на всіх  отих  кузьок, мов отрута. Тільки таргани й витримують, але  то такі-і-і істоти! Вони навіть  після атомної війни, замість  людей, залишаться... Але ж ти не боїшся тарганів?”  „О,  таргани – це просто янголи !” – втішено посміхнулася моя  пика на всі 33 зуби.  
    Так я став старостою третього поверху в іноземному  гуртожитку.
    
   „Свята обитель”   
    Поселився, пішов у душ і ... мало не вилетів звідти, мов  корок із „Шампанського”.   Там милася гола негритянка!  Спочатку я подумав, що, як у тому анекдоті,  переплутав  „М” і „Ж”. Але потім згадав: моє нове помешкання самі ж  студенти  називали „Святою обителлю” або „чоловічим  монастирем”, бо мешкали тут лише  представники сильної  статі.
    Я бачив негритянку в душі,
    Вона мене хотіла дуже... –
мимоволі заримував, задкуючи до дверей.  Проте молода  жінка спокійно милила  собі сіднички, не звертаючи на  мене жодної уваги. А незабаром з’явився її  приятель –  високий, кремезний негр, схожий на Майкла Тайсона. Він  був також  голим, аж синім...  Жінка граціозно запросила  цього Майкла до своєї кабінки і за  мить вже завзято терла  йому широку спину грубою мочалкою – так, що Тайсон аж  повискував від втіхи
    Наступного дня, спустившись у душ, я знову наразився  на вродливу чорношкіру  жінку. Але цього разу, щойно  угледівши мене, вона, не припиняючи милити  сіднички,  доброзичливо промовила: „Привіт!” і чарівно  посміхнулася, мов старому  знайомому. Моніка вже знала,  що я – „її” староста. ..
    У нашому гуртожитку мешкали вся Латинська Америка,  половина Африки та  чимало Азії з Океанією. Хоча  траплялися й вродливі греки та кіпріоти, експресивні  хлопці з Ізраїлю (причому всі вони розмовляли з  вишуканим одеським „акцентом”),  „гарячі” скандинави і  прибалти, а також загадкові баски, які дуже хотіли  відділитися від Іспанії  (до речі, неперевершені коханці за  свідченнями деяких моїх  однокурсниць) .
    Звісно, увесь цей Вавілон просто не міг існувати за  статутом святої обителі. І хоч  офіційно потрапити до  іноземного гуртожитку, а тим більше заночувати там,  могла  лише респектабельна заміжня пані, скажімо, мама  одного зі студентів, представниці  прекрасної статі постійно  намагалися в будь-який спосіб „просочитися” в  апартаменти „монастиря”, а дехто взагалі оселявся в ньому  не на один місяць.
    Це були, наприклад, зовсім юні дівчатка, котрих  причаровувала романтична  зустріч із принцом з якого- небудь Кувейту: хай не на білому коні, зате з  величезними  японськими автомагнітолою та телевізором (неймовірна  дивовижа  для Києва 1983-го!). 
    Вчащали туди і радянські студентки з сусідніх  гуртожитків, які „дружили” з моїми  „ченцями” за смачну  вечерю в кав’ярні, недорогі, але справжні закордонні  джинси  і парфуми, та ілюзорну перспективу вийти заміж  за заможного європейця чи араба і  таки вирватися на  волю, сентиментально помахавши СРСР на прощання  ручкою.
    Вільно почувалися в „Святій обителі” і жінки-іноземки.  Позбавлені будь-яких  комплексів, вони спокійно  вешталися коридорами в одних трусиках та  бюстгальтерах  і залюбки користувалися нашим душем. Так, зокрема, я з  подивом  дізнався, що француженки взагалі не голяться в  інтимних місцях...
    Якось я, не стримавшись, ляснув по гігантській сідниці  одну панянку з Індонезії  (хоч принципово не лупцюю  слабку стать), бо, сяк-так розплющивши очі після  одного  приколу  (з другої ночі і мало не до ранку ми з Монікою та її  Тайсоном  весело вітали  зразкового ізраїльського студента  Шмуеля з днем народження його  тезки та одноплемінника   – вже покійного „українського єврея” Шмуеля Йозефа  Агнона, Нобелівського лауреата з літератури...), так ось,  ледь продерши баньки, я  угледів перед собою не рідні  стіни, обліплені журнальними тілами напівоголених  голлівудських красунь (витвір мого приятеля, „місцевого”  Казанови – грека  Кацаніса), а цілком реальну дупу  добродійки неймовірних розмірів, яка нахабно  загороджувала увесь звичний краєвид моєї „келії” .  Отримавши несподіваного  ляпаса, індонезійка  несамовито  зарепетувала, адже, виявляється, зовсім не  збиралася  претендувати на мою кволу персону, а лише переплутала з  тим-таки  Кацанісом, завжди, в будь-яку хвилину дня і  ночі, готовим до любощів...
    Професійних повій було обмаль – очевидно, внаслідок  шаленої конкуренції серед  нормальних жінок. І, згадуючи  той екзотичний період свого життя, я вкотре  переконуюся,  наскільки солодким може здаватися заборонений плід!
    „Але якщо було суворо заборонено впускати сторонніх  до „Святої обителі”, як же  вони опинялися там?!” –  запитаєте ви. Дуже просто! Більшість наших відвідувачок  потрапляла до іноземного гуртожитку, залазячи у вікна  першого поверху. Звісно,  завжди знаходилися галантні  кавалери, які могли акуратно підсадити даму та  спритно  втягнути її до „монастиря”.
    До того ж, кожен  диякон” (так ми називали наших  вахтерів) мав власних  клієнток , котрі в той чи інший спосіб  розраховувалися за дозвіл пожити у „Святій  обителі”.  Вельмишановний „владика”, завжди заспаний „ігумен” –  комендант  іноземного гуртожитку – лише проникливо  повторював услід за давнім філософом,  мовляв, дорогенькі  мої, знаю тільки те, що нічого не знаю! А староста третього  поверху – автор цих рядків? Я взагалі не міг збагнути : як  нормальному студенту (геї  у нас теж водилися) бодай  місяць обійтися без жінки ?!  
    Одного разу „владика”, злякавшись перевірки якихось  занадто суворих  „архангелів”, по-справжньому  прокинувся.  У „його святості” гучно, мов кінські  копита,  зацокотіли зуби і панічно затремтів целюліт. А за мить   блідий, як мрець,  „ігумен” наказав ошелешеним „святим  отцям” – старостам „обителі” – негайно  вигнати всіх  „паломниць  („Хай „моляться” в іншому місці!”) і надійно  „запечатати”  всі (!) вікна першого та другого поверхів .
    Тієї ж ночі я випадково став свідком моторошної сцени:  кілька дужих негрів  втягли на зв’язаних простирадлах двох  ледь живих від страху, але  цілком щасливих  юнок. А внизу  вже нетерпляче очікували своєї черги нові „каскадерки”...  „Що ви  творите? А раптом котрась із дівчат зірветься з  такої висоти?! Вона ж може  назавжди скалічитися або  навіть загинути!” – вигукнув я. „Якщо я хоча б одну ніч  не  пересплю зі своєю Монікою, всю добу буде втрачено, –  експресивно пояснив  мені Тайсон. – А ти, якщо маєш  дещицю співчуття, відчини двері!”
    Він був простим товариським боксером, а Моніка –  чемною, привітною  молодичкою, яка своєю безсоромною  посмішкою буквально осяювала наш поверх.  Чому ж ці  двоє повинні страждати? А як бути іншим „ченцям”?!
    Серце не камінь, тим більше, що „його святість”,  прошвендявши без перепочинку  кілька безсонних годин,  геть знесилений, гепнувся в оксамитове крісло і солодко  заклював шнобелем, раз-по-раз схиляючись мало не до  самісінької підлоги Староста третього поверху обережно  зазирнув до найпросторішої, дорого, проте  без смаку  обставленої „келії”, поспівчував „владиці” („Господи, хоча  б лоба не  розбив!”) і без проблем поцупив ключі .
    Відтоді я взагалі припинив втручатися в особисте життя  своїх співмешканців.  Вони щиро намагалися віддячити  мені, не раз пропонуючи найвродливіших своїх  жінок. Але  я, на жаль, так і не навчився брати хабарі – навіть  жінками ...
   Розпорядок дня  
   Так ми і жили – однією великою дружною сім’єю.  Прокидалися десь о 10-тій чи  об 11-тій ранку, залежно від  того, коли саме Тайсон любив Моніку: вона просто  неперевершено постогнувала від втіхи, а, отже, будила  увесь „монастир” краще за  будь-який годинник.
    Потім ми йшли гуртом у душ, де я щиро намагався  опанувати ідиш та іврит, а ще  китайську, турецьку, фінську  та інші мови, але чомусь одразу запам’ятовував  виключно  грецькі матюки. Незабаром це стало мені знадобилося:  оскільки я досі  чомусь не можу нецензурно  висловлюватись українською, за певних ситуацій із  задоволенням вживаю соковиті афоризми, почуті у „Святій  обителі” від  темпераментного Кацаніса  – намилений  Казанова просто скаженів, коли в нашому  душі  несподівано зникала вода...
    Далі ми довго снідали, причому нерідко на підлозі, без  ложок та виделок. Коли  мене вперше пригостили в  подібний спосіб чудові хлопчики Альфа й Біо з  невеличкої  африканської країни, я пітнів, ніяковів і пік раків, тобто  почувався, мов  дівчина, якій треба цнотливо длубати піч,  доки її засватають. Це був такий екстрим!  Але виявилося,  що їсти руками – зовсім не страшно і навіть приємно.  Головне, не  забувати їх мити перед трапезою!
    Отож ми зручно вмощувалися на підлозі, куштували  розкішно приготовлений  „салат” з ящірок, жаб’ячих лапок,  равликів, мідій, цвіркунів та іншої милої дрібноти,  не  забуваючи, звісно, про духмяну сою, червоний пекучий  перець, який буквально  палав у роті , та сулію вишукано  міцної буряківки, турботливо привезеної з села  нашим  хазяйновитим співмешканцем, а нині телезіркою  Костиком. Ми сиділи в  позах лотоса і кілька годин з  насолодою розповідали одне одному найнеймовірніші  історії.
    Зараз, пригадуючи дивовижну розкіш тих спілкувань, я  відчуваю, як, бодай на  мить, омолоджується моє змучене  старече тіло і з’являється оте чудове  напруження, яке  неодмінно завершиться екстазом...  
    Сніданок ненав’язливо переходив у обід. Наприкінці всі  дружно пили за  alma  mater і неквапливо чимчикували  надвір. В університет ми їхали, ніби в лазню – на  людей  подивитися і себе показати. Власне, нам було що і кому  демонструвати ! Які  люди нас навчали (от хоча б доцент і  дипломат Юра Лисенко – літературний  хуліган Юрко  Позаяк:
    Якщо тебе ненароком
    Гепнуло шлакоблоком,
    Вважай, що тобі повезло – 
     Останнє в житті западло.
     Пам’ятаєте?)! Які люди навчалися поряд із нами (чого  варта одна лише Алла  Мазур)! Та це вже – зовсім інші  історії. Можливо, я колись їх розповім, якщо, звісно,  доживу: шлакоблоки у нас все-таки на кожному кроці  літають ...
    Ці спогади – виключно про дорогу моєму серцю „Святу  обитель” на вулиці  Ломоносова, в яку ми щоночі  неодмінно поверталися зализувати рани після  захоплюючих пригод в аудиторіях рідного університету.
    Потрапивши в „монастир”, ми повзли... Правильно – в  душ і, оживлені, до  пізньої ночі, під акомпанемент мого  напіврозтерзаного баяна, співали українські  народні пісні.  Особливо зворушливо це виходило у Моніки та Кацаніса...
    Потім ми засинали – зовсім виснажені, проте страшенно  задоволені життям. А  вранці нас ласкаво будив  проникливий голос Моніки, яку шалено любив могутній  Тайсон...
   Полковник із пістолетом
    Здавалося б, ніщо і ніколи не порушить цієї ідилії. Але...  Про одне пробудження  „владики” я вже розповідав. Інший  випадок налякав не лише нашого „ігумена”, але  й всіх  „ченців” та „паломниць”.
    Був ранок – десь о пів на 12-ту. Староста третього  поверху саме голився, коли  почув несамовитий рик дикого  звіра. Спочатку я подумав, що у мене зіпсувалася й  загарчала електробритва. Проте за дверима раптом  поквапливо  затупотіли десятки  ніг, і наразі перед моєю  напівоголненою мармизою у костюмах Адама та Єви  постали розгублені Тайсон та Моніка.  
    – Атас, старий, нас обкладають! – хекаючи, мов  ковальський міх і висолопивши  язика мало не до колін,  вигукнув Майкл.         
    – Чим? – спробував пожартувати я.
    – „Монастир” з усіх боків оточили якісь люди в  цивільному, а у вестибюлі горлає  їхній ватажок,  вимахуючи пістолетом! – витріщив очі Тайсон.
    –  Іграшковим? – я все ще продовжував вдавати дурника,  хоч відчув, як по моїй  спині стрімко полізла перша мурашка.
     –  Я воював у джунглях і, повір мені, старий, можу  відрізнити справжню зброю  від дитячої пукалки! –  образився Майкл . – Між іншим, тебе негайно викликають  униз, інших „святих отців” – теж...
     – Для чого? – облизав пересохлі губи.
      – Старий, ти досі нічого не второпав? Це – облава!  Сховаєш Моніку?
      – Авжеж, я скажу, що вона – моя сестричка...
     –  Дякую – посміхнулася новоспечена родичка . – Давно  мріяла мати білого  братика...
     –  Дівчинко, ти – прекрасна! – зітхнув я, взуваючи капці.  – Тільки, будь ласка,  одягнися хоч трішки, бо той псих із  пістолетом може вистрелити просто від  збудження. У  тебе, принцесо, він, сподіваюсь, не влучить, а ось стелю  мені  зіпсує... Розслабся, Майкле, я прикрию вас своєю  широкою груддю!
    У вестибюлі стовбичили кілька отетерілих „святих  отців”, бідолашний „владика”,  який жалюгідно шмигав  шнобелем, та миршавий, низенький   чоловічок років  п’ятдесяти. Незнайомець справді розлючено вимахував  зброєю перед самісіньким  носом нашого „ігумена”,  погрожуючи йому добірною лайкою: „Негодяй, мать твою!   Мерзавец! Устроил здесь, блядь, бордель! Да я тебя, суку,  на Соловки, в  Мордовские лагеря! Ты у меня, сволочь,  заживо там сгниёшь! Будешь, мудак, знать,  как  подкладывать свинью Советской власти!
    Непоказний гість виявився полковником КДБ. Він  прилетів, мов сніг, на наші  голови, аби „визволити” зі  „Святої обителі” ... власну вісімнадцятирічну доньку.  Про  це мені пошепки розповів нажаханий „владика”, який,  втягнувши голову в  плечі, слухняно дріботів за миршавим  чоловічком. А той раз-по-раз продовжував  віддавати грізні  накази своїм молодим кремезним, але таким же безликим  супутникам: „Никого не выпускать! Поставьте на всех  этажах наших людей! И  пусть глядят в оба: я нутром  чувствую – она здесь! Обыскать все комнаты, живо!”
    Полковник почав ретельно обнишпорювати всі  закапелки „Святої обителі”,  зазираючи у кожну шпарину.  Пістолет він, про всяк випадок, стискав у руці, наче  справді звідкілясь, замість прудкого рудого таргана, міг  вистрибнути небезпечний  Джеймс Бонд. Але, оскільки  нахабний агент „007” того божевільного ранку  знаходився,  мабуть, в іншому місці, а неслухняна донька кадебіста ніяк  не  потрапляла на очі своєму суворому татусеві, той  нервувався ще більше. І вкотре  пояснював двом гевалам з  абсолютно тупими пиками, як саме виглядає „оте  капосне  дівчисько”.
    –  Старий, вішайся, це ж „твоя” Єва! – приголомшено  поспівчував мені „святий  отець” із четвертого поверху на  прізвисько Чапаєв (його дійсно звали Василем  Івановичем  і він мав кавалерійські вуса, які кожні півгодини старанно  розчісував  гребінцем). – Позавчора я бачив її з трьома  ефіопами. Негри так жмакали те  чортеня, ніби Євочка –  перша жінка в їхньому житті...
    – Вчора вона від них пішла... – прошепотів я. – Це ж  треба – таке мале, а таке  невгамовне!
    –  Та ти що?! – смикнув себе за пшеничного вуса Чапаєв.  – Кому ж тепер  вішатися? Невже мені?
    „Тобі!” – хотів пожартувати я та вчасно схаменувся:  Чапаєв був тонкою натурою,  тож цілком міг вимастити  власні штани...
    Звісно, я одразу здогадався, що юнка, яка вже місяць  мешкає на моєму поверсі і з  ентузіазмом переходить з  однієї „келії” в іншу, мов прапор переможця  соціалістичного змагання, ота тендітна, крихітна Євочка, і  є донькою несамовитого  полковника. Більше того, я не  сумнівався, що саме в цю мить „чортеня” гостює у  пристрасних „ченців” з Йорданії. В усякому разі, вийшовши  зі  своєї „келії”  півгодини тому на екзекуцію за наказом  товариша з пістолетом (а точніше  справжнього  тамбовського вовка!), я чув знайомий дзвінкий голосочок  мадемуазель Єви.  
    Тому, коли полковник рішуче розчахнув двері тієї самої  кімнати, я міцно стискав  обома руками власне серце,  розбухле до розмірів породистої курки, і спрагло хапав  пащекою повітря, ніби щука, переконана, що її все-таки  знову вкинуть у річку...
    У „келії” було страшенно накурено. В цигарковому  тумані виднілись обриси  восьми арабів, які мирно  завершували ранкову трапезу. Кадебіст професійними  рухами хутко обшукав кімнату і вкотре розчаровано  матюкнувся. Я не повірив своїм  очам – гарненька  „паломниця” неначе крізь землю провалилася!
    Мені стало так доб