1. Владислав Кураш.Посмотри смерти в глаза
Владислав  Кураш
Посмотри смерти в глаза
Из воспоминаний моего деда
Первые дни войны были самыми страшными. Под сокрушительными  ударами фашистов фронт отодвигался вглубь страны. Уже к августу был сдан  Смоленск и попытки вернуть его, и начавшееся на Западном фронте наступление  на Ельню не имели никакого успеха.
Южнее Смоленска немцы окружили часть наших войск и взяли в плен около  сорока тысяч человек. Ещё южнее велось наступление на войска Брянского фронта,  оборонявшие подступы к Гомелю и Мозырю, служившим плацдармом для  наступления на Киев, вокруг которого уже начинал создаваться мешок.
На стыке Юго-Западного и Южного фронтов немцы прорвались к  Кировограду и Первомайску и двинулись к Днепру между Днепропетровском и  Запорожьем, взяв при этом в кольцо Николаев и Херсон.
12-ая армия, в состав которой входил наш стрелковый корпус, пыталась  остановить этот прорыв, отрезав клин наступающих танковых войск противника,   но в ходе неравных боёв вынуждена была отступать на юго-восток.
Мы отступали с тяжёлыми арьергардными боями и большими потерями.  Против нас были брошены лучшие танковые и пехотные дивизии врага. Вокруг  горела родная земля, а мы в клубах пыли под палящим августовским солнцем и под  смертоносным градом свинца пятились назад, пытаясь вырваться из окружения.
Одновременным наступлением с севера и юга фашисты стремились, во что  бы то ни стало, завершить окружение, чтобы очистить дорогу для дальнейшего  наступления 1-ой танковой группы на юго-восток и отрезать остальные армии  Южного фронта.
2-го августа в районе Умани мы были окончательно окружены и взяты в  Уманский котел. Фашисты давили нас со всех сторон. Истощённые непрерывными  боями, избавляясь от ненужного транспорта и имущества, без снарядов и  артиллерии, при подавляющем превосходстве противника, мы безнадёжно  прорывались на юго-восток, тем самым создавая щит для всего Южного фронта.
Южный фронт продолжал отходить на новые оборонительные рубежи. Он  был в не менее плачевном положении, чем мы, и сам нуждался в немедленном  пополнении и укреплении.
Помощи ждать было неоткуда, поэтому мы дрались не на жизнь, а на смерть,  уставшие и отупевшие от боли и крови, от бессонницы и бесконечных боёв.
Дух смерти витал в воздухе, подавляя и угнетая всех вокруг. Мы оставляли  погибших товарищей, разорванных осколками снарядов или сгоревших заживо в  танке, прямо на поле боя, без погребения и молитвы. Командиры гнали нас, как  стадо быков на убой, на танки противника, прокладывая нашими телами путь к  выходу из окружения. С ужасом в сердце мы поднимались в атаку и с облегчением  припадали к земле, слушая , как свистят над головой осколки и пули.
Армия таяла на глазах, нас оставалось всё меньше и меньше. От этого  становилось жутко , и мы понимали, что всех нас ждёт одна участь. Но мы, всё  равно, продолжали драться, с яростью и остервенением, огрызаясь, как раненный  зверь, из последних сил, до последнего снаряда, до последнего патрона.
Я всматривался в обречённо- безнадёжные лица товарищей, серые и  угрюмые; я видел в их глазах панический страх, охвативший всю армию  (вернее то,  что от неё  осталось ), как змея, заползающий в сердца и сознание и отравляющий  душу смертельным ядом; я чувствовал, как этот страх проникает в меня, и всеми  силами, как мог, пытался сопротивляться этому.
Паника убивала армию изнутри: многие стрелялись, многие сдавались в  плен. Сдавались целыми группами, потому что никто не хотел умирать, все хотели  жить и пытались остаться в живых любой ценой, даже ценой предательства. Да,  были и такие, которые переходили на сторону врага.
Но были и такие, которые личным бесстрашием показывали пример  храбрости и мужества, укрепляя нас и вдохновляя на самопожертвование. Правда,  таких были единицы, и они гибли первыми, потому что во всём хотели быть  первыми. И не важно, кем они были, офицерами или рядовыми,- они были  настоящими героями и не боялись смотреть смерти в глаза. Они навеки останутся в  нашей памяти.
Никогда не забуду корреспондента газеты Южного фронта “Во славу  Родины” Григория Смирнова. Он был прикомандирован к нашему штабу незадолго  до окружения . Среднего роста, самой заурядной наружности, русый,  короткостриженый, в выгоревшей пилотке, в гимнастёрке рядового с нашивками  старшины, в растоптанных кирзачах, точно таких, как и у большинства из нас, с  револьвером системы Наган калибра 7.62 на боку и фотокамерой “Репортёр”  – вот  его краткий портрет.
Камера у него была знатная, 1937 года выпуска, разработанная в КБ ГОМЗа  под руководством Андраника Иоанисиани специально для профессиональной  съёмки. Таких камер было выпущено чуть менее тысячи на весь Советский Союз.  Он очень гордился ею и не расставался с ней ни на миг.
На первый взгляд, он был самым обыкновенным человеком, ничего  выдающегося. Если бы вы встретили его до войны, где-нибудь на Крещатике, то,  наверняка, прошли бы мимо, не обратив никакого внимания. Но на войне всё по-  другому. Недаром ведь говорят, что человек полностью раскрывается только в  экстремальных обстоятельствах .
Казалось, он наслаждался войной. С камерой и револьвером, точно с пером  и шпагой, он всегда был в самой гуще событий, на передней линии, под  шквальным огнем, в пылу всех жарких сражений. Я ни разу не видел, чтобы он  кланялся снарядам и пулям или обнимался с землёй, или отсиживался где- нибудь  за линией обстрела. Его прямо тянуло туда, где рвались снаряды и лился  свинцовый дождь. Рядом десятками гибли товарищи, а его, точно заговорённого,  не брали ни осколки, ни пули.
Как-то во время одной из передышек между атаками я увидел его с книгой в  руках и не смог удержаться от разговора.
- Что читаете?- спросил я, присаживаясь рядом с ним на стерню.
     Он оторвался от чтения, внимательно посмотрел на меня и молча протянул мне  книгу.
- Хемингуэй,  «По ком звонит колокол »,- ответил он мне.
     Я взял книгу, рассмотрел новенькую обложку, раскрыл её и стал перелистывать  страницы.
- Эта книга о гражданской войне в Испании,- пояснил он.
     Первое, что бросилось мне в глаза,- книга была на английском языке.
- Вам нравятся книги о войне?- снова спросил я.
- Я был в Испании с самого начала Республики и до её падения.
- Вы воевали в Испании?
- Да, сначала в Интернациональных бригадах, а потом в 14-ом корпусе, которым  командовал Доминго Унгрия. В Испании я и познакомился с Хемингуэем. Он мне  эту книгу и прислал. Обратили внимание, на развороте дарственная надпись?
- Вы знакомы с Хемингуэем?- не поверил я своим ушам и раскрыл разворот книги.  Там и в самом деле была дарственная надпись Хемингуэя.
- Конечно,- сказал он так, словно говорил о чём-то незначительном.- Он спас мне  жизнь на Арагонском фронте.
- Расскажите, как это было. Ужасно интересно.
- А что тут рассказывать?- пожал он плечами.- Наши батальоны были взяты в  кольцо фашистами, а мне с товарищем удалось выскользнуть из окружения. Мы  вынуждены были спасаться вплавь через реку Эбро. И если бы не Хемингуэй на  своём репортёрском автомобиле, наверняка бы попали в лапы фашистов. Таких  храбрых людей я еще не встречал.
- Вам тоже храбрости не занимать.
- Это сейчас я не боюсь ни смерти, ни пули, а тогда мне было очень страшно.  После финляндской войны пули меня не берут и смерть меня сторонится.
- Вы воевали и в финляндскую?- не переставал удивляться я своему собеседнику.
- Там меня здорово изрешетило. Полгода по госпиталям провалялся. Нам бы таких  главкомов, как барон Маннергейм. Не драпали бы сейчас.
     Не всякий мог позволить себе подобные фривольности. Я невольно поёжился и  оглянулся.
- У вас отличная фотокамера,- сказал я.
- Это моя гордость,- с любовью похлопал он по кожаному футляру, в котором  хранилась камера.- Я её на Бессарабском рынке у одного жида на швейцарские  часы выменял. После госпиталя меня ведь списали в запас. И я, недолго думая,  фотокорреспондентом стал. Очень интересное занятие, признаюсь я вам. А у меня,  оказывается ещё и талант. Вот меня и пригласили во фронтовую газету. Хотите, я  вас на память щёлкну?
     Он вынул из футляра свою новенькую, оклеенную кожей , фотокамеру и  выдвинул объектив.
- Когда выйдем из окружения, я вам карточку напечатаю. Чуть выше голову,  улыбнитесь, готово.
     Раздался металлический щелчок шторного затвора, чем-то похожий на щелчок  спускового крючка.
- Я ведь с первого дня просился на фронт,- рассказывал он, пряча фотокамеру в  футляр.- Спасибо, что корреспондентом взяли. Хоть какая-то польза от меня будет У меня с фашистами ещё с Испании свои счёты, и смерти я не боюсь, потому она  меня стороной и обходит. Когда я в госпитале с обморожениями и ранениями  лежал, врачи думали, что я не выживу. Тогда-то ко мне смерть и пришла.  Наверное, хотела забрать меня. А я сразу понял, что это смерть, и так мне  захотелось жить, и так я возненавидел её, и со всею ненавистью, на какую только  был способен, посмотрел в её черные бездонные глаза. И она не выдержала моего  взгляда, и взвизгнула, как сирена, и отвернулась, и исчезла, и больше не появлялась  никогда. Так что запомните, если когда-нибудь встретите смерть, смело смотрите  ей в глаза, и она отступит от вас. И не бойтесь её, она смелых сама боится.
     Этот разговор был 3-го августа перед очередной попыткой форсировать реку  Синюху. А через два дня, 6-го августа, во время неудавшегося штурма Ново-  Архангельского Григорий Смирнов подорвался на мине. Все, что от него осталось,-  это несколько обгоревших страничек из книги, которую подарил ему Хемингуэй.
     Не думаю, что в самую последнюю минуту он испугался смерти. Просто смерть  обманула его, переиграла, как на рулетке. Такое часто случается. В последствии я в  этом убеждался ни раз. Да, смерть переиграла его, но не победила. Я уверен, он не  дрожал перед смертью от страха.
     10-го августа командование нашей армии приняло вынужденное решение о  капитуляции. Потом был плен, побег, военный трибунал, штрафбат, Курская дуга,  освобождение Европы, Берлин и победа.
     После победы думал, начнётся новая жизнь. Но в сорок седьмом году по доносу  моего лучшего друга меня укатали на восемь лет в лагеря, а потом дали семнадцать  лет поселений без права переписки. И только в пятьдесят шестом году, во времена  Хрущевской оттепели, меня реабилитировали и я, наконец, вернулся домой.
     Не раз мне доводилось смотреть смерти в глаза. Не раз смерть играла со мной в  рулетку. Не раз мне выпадало зеро, и я был на последней грани.
     Я ни о чём не жалею. Я научился сражаться за жизнь. Не потому, что так люблю  её, а потому, что я сам хозяин своей жизни, я человек, а не безвольная пешка.
     И ты тоже хозяин своей жизни. Не бойся. Посмотри