Зиновий САГАЛОВ

Пломба

           Слово «война», помню, ворвалось в нашу дачную жизнь откуда-то из тенистой глубины сада. Там, в конце жердяной изгороди, отделявшей нас от живущих рядом Егоянов, валялось в зарослях крапивы  несколько выпавших кольев.Именно оттуда бежал сосед Сергей Артемович  с этим страшным словом на трясущихся губах:

         -Война! Только что!…Война…

          И вмиг сломалось  ласковое солнечное утро. Застыла, оцепенев, моя рука с ложкой  пахучей клубники в  сметане. Закончились неспешные прогулки на пруд, полуденный сон в гамаке, жмурки и прочая никому уже не нужная дребедень. Главным стал висящий на стене веранды самодовольно-круглый диск репродуктора, не выключавшийся теперь ни днем, ни ночью. Ни о чем хорошем он нам не сообщал. Немцы победно шли по Украине, захватывали города и села, вешали, расстреливали, жгли…

         Вскоре мы съехали с дачи. В июле первые бомбардировщики, ведомые веселыми белокурыми асами, прорвались до Харькова . Пацанва  охотилась за осколками авиабомб. Мы собирали их после налета на мостовых и на крышах. Рваные, искареженные железяки, изготовленные в далекой стране…Осколки хранились в коробках из-под конфет. Ими обменивались, как марками или монетами.

 

         В августе сирены раздирали душу почти каждый вечер. Бомбоубежище - подвальный этаж нашего же дома. Мы спускались туда втроем: бабушка Агнесса, мама и я, каждый нес с собой самое ценное. Мама - документы и облигации «золотого займа», бабушка – столовое серебро, а у меня в руках был карманный фонарик, привезенный мне год назад соседом из завоеванной нами Эстонии. Папа с нами не ходил – намытарившись за день, он самозабвенно храпел на кожаном диване, закрыв газетой лицо от прилипчивых мух. Он был героем, он не боялся бомб. Он спал глубоким мирным сном.   

                                                   

         За лето разбомбили нашу тридцать шестую школу.1 сентября мы пришли в чужие классы чужой, восемьдесят второй, на Чернышевской. В каждом классе сидело теперь человек по шестьдесят, бои между хозяевами и пришельцами кипели на переменах и на уроках. Домашних заданий никто, конечно, не делал – разве что  дураки и отличники. Умники же прекрасно понимали, что сейчас ни таблица умножения, ни действующие вулканы Азии, ни первое спряжение глаголов никакого значения не имеют. 

         Мама была занята подготовкой к отъезду. Паковала в мешки зимние вещи, обувь, посуду. Более ценное - платья, костюмы - укладывалось в большой коричневый чемодан с облезлыми боками.

         Перед самым отъездом мама обнаружила в одном из моих зубов дупло. Мог ли сын зубного врача отправиться в эвакуацию без пломбы? Сборы были приостановлены. Мы пошли к маминой знакомой, практикующему врачу по фамилии Бимбад (звали ее, по-моему, Эсфирь –да простится мне, ежели я ошибаюсь).

         

         Это была дородная, цыганистого типа женщина с горячими обжигающими глазами, похожая, как я впоследствии заметил, на певицу Веру Александровну Давыдову в роли Кармен. Ее запястья,  массивная царственная шея и мочки ушей   сияли переливающимися  драгоценностями. Перед тем как зайти в кабинет мы немножко посидели в гостиной. Горка с хрусталем и фарфором, красного дерева мебель, невиданные замки и дворцы в массивных золоченых рамах – все это было так непохоже на нашу полутемную, длинную как коридор комнату в коммуналке с продавленным диваном и двумя школьными полушариями на стене, прикрывающими затертую трещину.

        Пока  я сидел с открытым ртом в кабинете, держа в поле зрения  одну только  зловещую бормашину, готовую со сладострастным визгом впиться в мой зуб, мама и  Эсфирь продолжали начатый в гостиной разговор.

        -Ты, Роня, сумасшедшая! Все бросить и уехать! И куда? К черту на рога?

          -Мы поедем в Саратов, к моей сестре, - отвечала мама. Внешне она была спокойна, лишь я знал, чего ей стоило принять такое решение.

          -« В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»! –захохотала Эсфирь и  вставила в бормашину сверло. - Открой рот, детка, шире, еще шире! У твоей сестры, Роня, что, лишние квадратные метры? Может быть, она имеет профессорские апартаменты? Ах, только одну комнату? Вот-вот, представляю себе, как она обрадуется, когда на нее свалится все твое семейство.

         Завыла, зажужжала пыточная машина.

         -Не все семейство, Фира. Владимир с нами не едет.

          -Умный человек твой муж, я всегда это знала.

           -Он подъедет позже.

       «Кармен» выключила бормашину.

        -Ты уверена, что надо ехать?

        Она наклонилась к маме и сказала внушительно:

        -Мне рассказывал знакомый инженер. К ним на авиазавод приезжал маршал Тимошенко. Было собрание, общее, прямо в цеху. И он сказал:  «Товарищи, работайте спокойно, никакой паники. От имени Советского правительства, от имени товарища Сталина заверяю вас, что Харьков мы не сдадим».

        -Наверное, то же самое он говорил и в Киеве, который уже у немцев.

        - Ну, знаешь, Роня!…В конце концов, даже если придут немцы…Это же европейский цивилизованный народ.

         -А ты газеты читаешь? Кто  убивает, кто расстреливает? Не этот ли цивилизованный народ? И в первую очередь евреев.

         Бимбад снисходительно улыбнулась. Орудуя шпателем, она уже заделывала замазкой дупло.

          -Как ты можешь верить нашим газетам? Ты ведь умная женщина, Роня, неужели  не понимаешь, что это все пропаганда?

          Мама и Бимбад  на прощание поцеловались. «Кармен» положила мне на головку  унизанную кольцами руку.

       -Придешь после войны. Надеюсь, моя пломба сохранится.

        Через пару дней мы уезжали из Харькова. Южный вокзал был погружен в зловещую тьму. В черном небе шарили лучи прожекторов. Эшелон подали на седьмую платформу, мы бежали туда через пути, спотыкаясь о рельсы. Толпа брала поезд штурмом. Мешки  и чемоданы по головам были кое-как вброшены в вагон. Мест оказалось меньше, чем числилось у мамы. Но эшелон уже двинулся. Сидели в полной тьме, не видя даже ближайших соседей. Изредка за окном вспыхивали синие зарницы разрывов. Поезд, спасаясь от бомбежки, убегал в ночь. Чей-то тихий голос затянул песню. «Розпрягайте, хлопці, конів…” Ее подхватили – тоже негромко. Прощались с Украиной, с родным домом. Кто знал, куда мы едем? В никуда…

         Вернулись за год до конца войны. Харьков был весь в руинах. Остовы домов в поперечном разрезе через все этажи…  Бывшие квартиры – где штукатурка, где обрывки обоев. Висящие батареи отопления, мусор. Пошли на Рымарскую, к дому, где на втором этаже жила Бимбад. Он сохранился. Ее квартира , превращенная теперь в коммуналку, была заселена другими людьми. Маминой подруги среди них не было.

        В декабре сорок первого, как мы позже узнали, все еврейское население Харькова было согнано в бараки Тракторного завода и уничтожено. Среди погибших была и семья Бимбад.

         А пломба, действительно, сохранилась.